Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Боривой, — сказал он, не поднимая голоса, — если будешь так хмуриться, у тебя получится не медведь, а староста в плохом настроении.

Милорада звонко засмеялась.

Боривой возмущённо открыл глаза.

— Нет! Медведь!

— Тогда не рычи заранее, — заметил Яр. — Сначала почувствуй.

— А как?

— Не лбом, — ответил отец. — Спиной. Животом. Всем собой. Медведь не думает, что он медведь. Он просто есть.

Боривой нахмурился ещё сильнее, явно пытаясь теперь есть как медведь прямо посреди двора.

Кузьма всплеснул лапками.

— Господи, ну вот опять! Сейчас он мне сарай снесёт задом, пытаясь быть природой!

И действительно, в следующую секунду у мальчишки вдруг вышло нечто промежуточное: руки резко покрылись густой тёмной шерстью, пальцы стали шире, плечи дёрнулись, а уши, наоборот, словно решили не участвовать в происходящем и остались совершенно человеческими. Боривой сам от неожиданности плюхнулся на землю и уставился на свои лапы с таким восторгом, будто уже победил весь лес.

Милорада даже перестала колдовать и повернулась к брату.

— У тебя получилось! Почти!

— Почти не считается, — важно заявил Кузьма. — Вот когда он перестанет застревать посередине между мальчиком и зверем, тогда я, может быть, даже похвалю. А пока это просто ещё один способ испортить мне день.

Яр всё-таки усмехнулся. Поднялся со скамьи, подошёл к сыну и присел рядом на корточки.

— Очень неплохо, — сказал он. — Для начала.

Боривой сиял.

— Я чувствовал! Вот тут! — Он ткнул себя в грудь. — И ещё в спине! И в зубах немножко!

— В зубах — это ты просто старался, — заметил Яр.

Мальчик серьёзно кивнул, будто признал мудрое замечание старшего.

Милорада поднялась на ноги и, гордо выпрямившись, протянула отцу венок из летавших минуту назад листьев.

— А я сделала сама.

Яр взял венок, осмотрел внимательно, как что-то по-настоящему важное, и сказал:

— Красиво. Очень ровно сплетено.

Девочка просияла, но тут же с показной небрежностью пожала плечами, как будто ничего особенного и не произошло.

— Мамка лучше умеет, — сказала она.

— Мама старше, — ответил Яр. — У тебя ещё есть время всех удивить.

В этот момент за калиткой послышались шаги, и дети сразу обернулись.

Зоря шла с деревни, неся в одной руке корзину, а в другой пучок перевязанных трав. Платок чуть съехал на затылок, щёки порозовели от ходьбы, а в глазах было то знакомое, живое выражение усталости и удовлетворения после дня, в котором пришлось решать не беду, а обычные деревенские мелочи. И от этого она казалась Яру особенно красивой. Не ведьмой на границе миров. Не женщиной у чёрной воды. А той самой жизнью, ради которой когда-то стоило остаться.

Милорада первой сорвалась с места.

— Мама!

Боривой, так и не до конца вернувший себе человеческие кисти, рванул следом, отчего выглядел ещё смешнее.

Кузьма всплеснул лапками.

— Нет! Сначала руки обратно! Я не пущу шерстяного в сени, он мне опять всё в грязи извозит!

Зоря успела только поставить корзину на землю, прежде чем оба ребёнка вцепились в неё с двух сторон. Она наклонилась, поцеловала дочь в макушку, потрепала сына по волосам и, заметив его полумедвежьи руки, подняла брови.

— О, — сказала она. — У нас тут великие превращения.

Боривой гордо выпятил грудь.

— Я почти!

— Вижу, — ответила Зоря серьёзно. — Ещё немного, и лес начнёт тебя уважать.

Это польстило ему так сильно, что он даже забыл немедленно похвастаться ещё раз. Яр взял у неё корзину.

— Как в деревне?

Зоря устало, но уже с улыбкой посмотрела на него.

— Как всегда. У Пелагеи коза опять решила, что она умнее хозяйки, и влезла на крышу сарая. У Авдотьи мальчишки подрались из-за улья, который один якобы “первым увидел”, хотя улью сто лет. А староста целый час уверял меня, что пятно на стене у него в сенях очень похоже на нечистый знак.

— И что оказалось? — спросил Яр.

— Копоть, — невозмутимо ответила Зоря. — Обычная печная копоть. Но он всё равно выглядел немного разочарованным.

Яр тихо засмеялся. Кузьма трагически вздохнул:

— Вот так всегда. Как настоящая нечисть — так всем страшно. Как копоть — так даже скучно.

Милорада уже тянула Зорю за рукав к своему венку, Боривой перебивал сестру рассказом про лапы, а Кузьма одновременно ругался, чтобы никто не нёс в дом траву вперемешку с яблоками и медвежьей шерстью. Яр стоял рядом с корзиной в руках и смотрел на всё это с тем спокойным, глубоким счастьем, которое не требует ни слов, ни клятв.

Зоря подняла на него глаза поверх детских голов.

На миг между ними снова стало тихо, несмотря на весь двор, детей, Кузьму и шумный вечер. Та особая тишина, которая бывает только у людей, давно научившихся узнавать друг друга даже без слов.

— Что? — спросила она, заметив его взгляд.

Яр чуть покачал головой.

— Ничего. Просто хорошо.

Она посмотрела на него ещё секунду, потом улыбнулась — мягко, почти так же, как тогда, у самой границы между жизнью и тьмой, только теперь без боли.

— Да, — сказала Зоря. — Хорошо.

И в этом “хорошо” было всё: дом, дети, тёплый вечер, яблочная кожура на скамье, ругань Кузьмы, старые страхи, пережитые и оставленные позади, и жизнь, которая не стала проще, но стала своей — настоящей, крепкой и счастливой.

А над двором уже медленно клонилось к вечеру солнце, и свет его ложился на траву, на старые доски крыльца, на Яровы плечи, на Зорину улыбку и на детские головы так мягко, будто сам мир, наглядевшись когда-то на тьму, теперь решил подольше постоять у их дома в покое.