Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

ветвями, почти достающими до воды. В сумерках она казалась не деревом, а чем-то древним и живым, что просто давно разучилось ходить. Под ней воздух был холоднее, чем на тропе. Река у берега лежала темнее ночи, и на её поверхности почти не было движения, только иногда круги расходились сами собой, без ветра.

Когда люди начали останавливаться полукругом, Зоря почувствовала, как в ладони похолодел Марьин гребень. Не сильно. Но ясно.

Она вышла вперёд и остановилась прямо перед ивой. Земля здесь была сырой. Под ногами чавкало. От воды тянуло тем самым запахом, который она уже слишком хорошо знала: ил, холод, что-то старое и голодное под тонким лицом реки.

Яр встал чуть позади и справа от неё.

— Я рядом, — сказал он тихо.

Она кивнула, не глядя. Если бы посмотрела, могла бы слишком надолго задержать взгляд.

Люди за их спинами переминались, шуршали одеждой, кашляли, крестились. Напряжение росло медленно, как туман над водой.

Зоря повернулась к ним.

— Слушайте меня внимательно, — сказала она, и её голос сразу стал тем самым голосом, который слышат на обрядах и стараются не перебивать. — Когда я начну, никто не зовёт по имени тех, кого услышит. Никто не выходит из круга света. Что бы ни показалось у воды, у дерева или за спиной — вы стоите и молчите. Если кто-то сорвётся, мне придётся выбирать между ним и всем остальным. И я не обещаю, что выберу его.

После этих слов люди зашевелились тревожно, но никто не возразил.

Староста спросил сипло:

— А если оно заговорит?

— Оно заговорит, — сказала Зоря. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, хватит ли у вас ума не отвечать.

Марфа крепче сжала свечу.

Матвей стоял, опираясь на палку, с таким лицом, будто уже заранее готов был принять всё, что выйдет из воды, и не отвернуться больше ни разу в жизни.

Зоря положила белое полотно на сырую землю у корней ивы. Поверх полотна положила гребень. Рядом — нож, рубаху Мирона, хлеб, соль и свёрток с домашним углём. Затем поставила четыре свечи по сторонам света, а пятую — ту, что была зажжена от домашнего огня, — в середину, возле гребня.

Когда она её зажгла, пламя дрогнуло, но не погасло. Напротив, вдруг стало удивительно ровным. На мгновение Зоре показалось, что у самой земли свет вокруг свечи сделался теплее, почти золотым, будто дом и правда пришёл с ними к реке хотя бы маленькой своей частью.

Кузьма был прав.

Она выпрямилась и начала чертить круг. Не замкнутый полностью — а такой, где был оставлен один проход к воде. Не для живых. Для той, кого собирались звать.

Пока нож шёл по сырой земле, люди за спиной молчали так тихо, что слышно было, как капает вода с ивовых ветвей. Где-то вдалеке ухнула птица. Река ответила тяжёлым, глухим плеском.

Когда круг был готов, Зоря встала у его края и повернулась к Матвею.

— Ты скажешь первым.

Старик вздрогнул, будто и ждал этого, и всё равно надеялся, что не придётся.

— Что?

— Правду, — ответила она. — Не всю жизнь. Только главное. Громко. Так, чтобы река услышала.

Матвей посмотрел на чёрную воду, потом на гребень на белом полотне, потом на свои руки.

— Я видел, — произнёс он сначала слишком тихо.

— Громче, — сказала Зоря.

Он набрал воздух.

— Я видел, как Марью тащили к реке связанной! Видел, как её живую столкнули в воду! И промолчал!

Последние два слова прозвучали уже не просто громко, а почти с надрывом. От этого по воде пошла рябь, хотя ветер не поднялся.

В толпе кто-то тихо заплакал.

Зоря сказала:

— Ещё.

Матвей сжал палку так, будто она могла удержать его на ногах.

— Я знал, что её обидели прежде! И тоже молчал! Из страха! Из трусости! Из удобства! И этим отдал её смерти второй раз!

По реке прошёл второй круг. На этот раз свечи качнулись все разом. Зоря повернулась к людям.

— Кто ещё знал, — сказала она, — говорит сейчас. Не шёпотом. Не мне. Ей.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Марфа шагнула вперёд. Лицо у неё было мокрое, то ли от слёз, то ли от речной сырости.

— Я знала, что она пришла избитая, — сказала она. — Видела! И не пошла с ней до конца... Не встала рядом, когда надо было. Я жила дальше, будто этого хватит...

Старуха с красными руками, та самая, что раньше спрашивала про месть, вдруг тоже шагнула ближе и сказала дрожащим голосом, что её покойный муж тогда приходил домой и говорил, будто Марью лучше бы отправить из деревни до беды, а она это слышала и молчала. Потом ещё одна женщина призналась, что плевала Марье вслед. Потом мужчина с рыжей бородой глухо сказал, что его отец был среди тех, кто смеялся, когда ту называли гулящей, и он сам много лет повторял это как правду, не зная даже, что именно повторяет.

Люди говорили по одному.

Неловко.

Тяжело.

Иногда сбивались.

Иногда плакали.

Иногда замолкали на полуслове, будто стыд сжимал им горло.

И с каждым признанием река менялась.

Не бурлила.

Не вздымалась.

Наоборот — становилась тише. Слишком тихой. Как будто вода слушала. Как будто под её чёрной гладью и правда лежало что-то, что ждало не крика и не борьбы, а именно этого: чтобы люди наконец сказали вслух то, что так долго гнило у них под языком.

Когда голоса стихли, Зоря поняла, что дальше её очередь.

Она шагнула к самому краю круга. Под ногами хлюпнула грязь. От воды потянуло ледяным дыханием.

Яр негромко сказал у неё за плечом:

— Зоря.

Она знала, что он хочет не остановить, а просто напомнить о своём присутствии. И всё равно это короткое слово легло на спину почти как рука.

— Я знаю, — ответила она тихо.

Потом подняла Марьин гребень обеими руками и заговорила уже не к людям.

— Марья, — сказала она в тёмную воду. — Дочь без защиты. Женщина без справедливости. Убитая живой и оставленная без имени. Я зову не ту, что жрёт, не ту, что тянет, не ту, что шепчет из глубины. Я зову ту, что была до этого. Слышишь меня — выйди.

Река молчала.

Только у самой ивы вода вдруг пошла мелкой дрожью, словно кто-то под ней медленно, осторожно перевернулся на