Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

class="p1">Она смотрела на неё внимательно, словно искала под речной мертвенной белизной остатки той самой женщины, к которой можно достучаться. И чем дольше смотрела, тем яснее понимала: Марья действительно раздвоена. В ней ещё есть человек. Но он держится из последних сил, как огонёк под ветром. Всё остальное уже давно тянет вниз то, что под ней, за ней, через неё.

— Есть куда, — сказала Зоря тихо. — Не обратно. Не в жизнь. Но прочь отсюда.

Марья склонила голову набок.

— А если я не хочу прочь?

Это был вопрос.

И вместе с тем — ловушка.

Зоря слышала, как люди за спиной почти перестали дышать. Слышала, как Яр шагнул на полступни ближе, хотя не нарушил круга. Слышала тяжёлое течение в омуте, которое шло уже не от ветра и не от реки, а от того, что поднималось из глубины.

— Тогда скажи это ты, — ответила она. — Не то, что сидит под тобой. Не то, что кормится твоим именем. А ты.

Марья замерла.

И в этот миг вода под её ногами дрогнула так сильно, что от берега пошли крупные круги.

Тьма под ней словно недовольно шевельнулась.

Не как зверь.

Как голод, которому не нравится, что его добыча пытается вспомнить себя.

Зоря увидела это очень ясно и сразу продолжила, не давая тишине сработать против неё:

— Я знаю, что они сделали. Знаю, как тебя бросили. Знаю, как стёрли твою смерть и твою правду, чтобы удобнее было жить дальше. Я не прошу простить. Я не для этого пришла. Я пришла назвать тебя так, как должны были назвать тогда.

На этих словах человеческое лицо Марьи дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

Но Зоря увидела.

И тьма в воде под ней тут же дёрнулась резче, как будто почувствовала опасность.

Яр негромко произнёс у неё за плечом:

— Осторожно.

Она не обернулась, только едва заметно качнула головой.

— Марья, — сказала она уже твёрже. — Дочь своей матери. Женщина, которую не защитили. Живая, убитая живыми. Я говорю это вслух перед водой, перед деревней, перед теми, кто молчал. Ты не была виновата.

По толпе прокатился тихий, почти болезненный стон.

Это был не страх.

Это было узнавание.

Та самая правда, которую люди иногда не могут выдержать именно потому, что в ней нет ни одного удобного места, куда можно спрятаться.

Марья закрыла глаза.

На одно короткое мгновение её лицо стало почти человеческим.

Почти живым.

И таким усталым, что у Зори защемило в груди.

Но тут же из-под воды донёсся низкий, влажный звук, похожий на дыхание чего-то очень большого.

След на запястье вспыхнул болью.

Зоря резко втянула воздух.

Тьма не просто слушала.

Она нашла ход.

Холод пошёл от руки вверх, быстро, слишком быстро, как если бы под кожу пустили тонкую ледяную жилу. У неё потемнело в глазах на миг, а потом перед взглядом всё стало слишком чётким, до рези. Вода. Ива. Свечи. Яр. Чужие лица за спиной. И Марья — раздвоенная, качающаяся на краю между человеком и дверью.

— Зоря, — сразу сказал Яр.

На этот раз в его голосе было не предупреждение. Тревога.

Она стиснула зубы.

— Не подходи.

— Что происходит?

— Оно... — Она едва выговорила это, потому что холод уже добрался до локтя. — Ищет проход.

Марья медленно открыла глаза.

И в этих глазах теперь было уже не два слоя, а почти три: женщина, мёртвая вода и что-то безликое глубже.

— Ты сама открыла руку, — сказала она двойным голосом. — Ты сама вошла. Ты уже пахнешь дном, ведьма.

Люди за спиной зашевелились испуганно.

Кто-то заплакал.

Кто-то начал шептать молитву слишком громко.

Кто-то сорвался с места, будто собирался бежать, но староста схватил его за рукав.

Зоря подняла здоровую руку, приказывая всем молчать.

И это усилие далось ей почти так же тяжело, как сам разговор.

Холод в запястье уже не просто болел.

Он тянул.

Манил.

Звал под воду так, будто там действительно было место, где можно наконец перестать быть сильной, перестать держаться, перестать нести всё на себе.

Она слишком хорошо понимала, что это не её мысль.

Это и было самым страшным.

— Слушай меня, — сказала Зоря Марье, но в первую очередь — самой себе. — Я не твоя дверь.

Марья усмехнулась.

И усмешка эта была уже не человеческой.

— Нет? Тогда почему оно знает твою кровь?

Вода резко поднялась на полладони выше и лизнула край круга.

Свечи задрожали.

Яр шагнул вперёд, теперь уже почти нарушая границу.

Зоря услышала, как он выхватил нож.

— Назад! — резко сказала она.

— Оно лезет в тебя.

— Я знаю!

— Тогда дай мне хоть что-то сделать.

У неё на секунду перед глазами вспыхнуло от злости.

Не на него — на саму невозможность разделить это иначе.

— Дай огонь, — выговорила она.

Это было единственное, что пришло в голову сразу.

Яр понял мгновенно.

Схватил с земли горящую среднюю свечу — ту самую, зажжённую от домашнего огня, — шагнул к кругу и протянул ей.

И в этот миг вода у берега рванулась.

Не вся.

Одна длинная чёрная струя, будто чья-то рука без кожи, выметнулась прямо к Зориной раненой руке.

Яр ударил первым.

Не по воде.

По самой границе между ними.

Нож вошёл в грязь с таким резким, сильным движением, что воздух звякнул, будто лопнула невидимая жила.

Чёрная струя отпрянула.

Но запоздало.

Она всё-таки успела коснуться Зориного запястья.

Мир качнулся.

На одно страшное мгновение Зоря перестала видеть берег.

Вместо него была вода.

Темнота.

Шум под толщей.

И голоса.

Не чужие даже.

Знакомые.

Материнский.

Бабкин.

Голос девочки, которой она когда-то была сама.

И ещё один — ласковый, мужской, невозможный, потому что таким голосом с ней давно никто не говорил:

“иди сюда, здесь тихо”.

Соблазн в этом зове был не жуткий.

Хуже.

Нежный.

Как обещание конца всей усталости.

И именно потому Зоря поняла: если сейчас поддаться хоть на волос, она уйдёт не в воду даже, а в то сладкое, мёртвое согласие, где ничего не надо больше нести.

Сквозь этот морок вдруг прорезался другой голос.

Живой.

Грубоватый.

Хриплый от напряжения.

— Зоря!

Яр.

Не ласковый.

Не зовущий отдыхать.

Зовущий обратно.

Это сработало лучше любого заклинания.

Она с усилием вдохнула, будто вынырнула.

Берег вернулся.

Свечи.

Ива.

Река.

Марья.

Боль в руке.

Яр уже стоял почти у самой линии, и лицо