Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Что значит “нет”?

— То и значит. Если в обряде есть часть, где тебя используют как проход, мы меняем обряд.

Она невесело усмехнулась.

— Вот как? И на что же? На красивую просьбу к тьме вести себя прилично?

— На что угодно, где ты не стоишь одна между ней и водой.

Зоря почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение. Но под ним, глубже, было другое. Тёплое, болезненное, почти невыносимое. Потому что он говорил это не как человек, который хочет распоряжаться ею. А как тот, кто уже слишком ясно понял цену её жизни для себя.

Она осторожно высвободила руку.

— Иногда другого способа нет, — сказала тише. — Я ведь не потому всё время лезу вперёд, что люблю красиво погибать.

— Знаю.

— Тогда не делай вид, будто я выбираю это от глупости.

— А я и не делаю. — Он смотрел на неё спокойно, но в этой спокойности была такая напряжённая серьёзность, что у неё на секунду пересохло во рту. — Я просто говорю, что если есть хоть один способ, где ты не остаёшься с этим одна, я его выберу. Даже если мне придётся спорить с тобой до старости.

Кузьма, до этого шумно возившийся на печи, вдруг очень деликатно кашлянул.

— Я, конечно, существо домашнее и не хочу мешать высокой драме, — сказал он, не глядя на них, — но, если что, у меня тоже есть мнение. Я против того, чтобы хозяйка становилась чьими-то дверями, окнами и прочими архитектурными решениями.

Зоря фыркнула бы, если бы не усталость.

— Учту.

— Непременно учти, — важно сказал домовой. — И ещё учти, что дом вообще-то тоже участвует. Вы всё время носитесь с рекой, а дом молчит, потому что он приличный. Но это не значит, что он слабее.

Яр обернулся к нему.

— Что ты имеешь в виду?

Кузьма спустил лапки с печи и наконец посмотрел на них уже без обычного балагана. В его круглых глазах было неожиданно много древнего и серьёзного.

— Порог, — сказал он. — Очаг. Имя. Пока у живого есть дом, у мёртвого меньше власти. Если вы пойдёте к иве только как к реке, вас там и съедят как у реки. А если понесёте с собой дом, это будет уже не просто зов в темноту.

Зоря медленно повернулась к нему.

— Понесу с собой дом? Ты сейчас красиво говоришь или полезно?

— На редкость полезно, — обиделся Кузьма. — Возьми уголь из печи. Не остывший совсем, а живой. Заверни в полотно. И хлеба кусок. И соли из дома, а не с рынка. И свечу от нашего огня, а не заново зажжённую. Поняла?

Она смотрела на него всё дольше. Потом очень тихо сказала:

— Поняла.

Яр тоже это услышал по её голосу и спросил:

— Это важно?

— Очень, — ответила Зоря. — Если Марью вытолкнули из жизни без дома, без имени, без защиты, мы не просто будем звать её из воды. Мы дадим ей, куда вернуться перед уходом. Хотя бы на один шаг.

В избе стало тихо.

Кузьма смущённо повёл носом и буркнул, что иногда в этом доме всё-таки полезно слушать старших и прекрасных. Но даже его ворчание теперь звучало иначе — мягче, теплее. Зоря подошла к печи, открыла заслонку и осторожно, щипцами, достала небольшой кусок живого угля. Он тлел густым красным светом. Она завернула его в плотную ткань, рядом положила ломоть хлеба, щепоть соли и маленькую восковую свечу, которую Кузьма зажёг от домашнего огня.

Пока она это делала, Яр молчал. Но когда она вернулась к столу, он вдруг сказал:

— Сядь ненадолго.

Она уже собиралась ответить, что некогда, но голос у него был слишком спокойный. Не требующий. Не спорящий. Просто уверенный, что сейчас это нужно.

Зоря села на край лавки.

Только тогда почувствовала, как гудят ноги. Как тяжело налита спина. Как усталость от утренней ворожбы, дневной правды и предстоящей ночи наконец добралась до тела.

Яр налил ей воды и подал кружку.

Их пальцы соприкоснулись. Всего лишь на глиняном крае. Но Зоря ощутила это слишком остро.

После всего, что было между ними за последние сутки, любое прикосновение к нему не проходило бесследно. Тело тут же вспоминало. Его ладонь на талии. Тепло груди. Утреннюю постель. Поцелуй. Спокойную силу его рук.

Она взяла кружку, стараясь не смотреть на него слишком долго, и всё же посмотрела.

Он сидел рядом, чуть развернувшись к ней. Вечерний свет из окна уже начал тускнеть, и в этой мягкой полутьме лицо его казалось особенно серьёзным. На скуле лежала тень. Волосы падали на лоб неровной прядью. Рубаха на груди была расстёгнута у горла, и Зоря опять совершенно не к месту отметила, какой он тёплый, сильный, живой даже просто в сидячем покое.

Это было почти невыносимо. И очень нужно.

— Если я скажу сейчас что-нибудь умное, — тихо произнёс Яр, — ты, скорее всего, разозлишься.

— Почти наверняка.

— Тогда не скажу умного. Скажу честное.

Она медленно поставила кружку на стол.

— Это обычно хуже.

— Знаю.

Некоторое время он молчал, будто подбирая не слова даже, а правильную тишину между ними.

Потом сказал:

— Мне страшно тебя отпускать сегодня.

Зоря не ожидала, что от такой простой фразы у неё вдруг стиснется горло.

Он не говорил “не ходи”. Не говорил “я запрещаю”. Не пытался решить за неё. Просто сказал правду.

Такую, которую она и сама в себе боялась назвать.

— Мне тоже, — ответила она после паузы.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Себя?

Она качнула головой.

— Тебя. Нас. Всё это. — Она провела пальцами по краю стола. — Я всё время жила так, будто если буду достаточно осторожной, достаточно сильной, достаточно чужой, то ничего не потеряю. А теперь вдруг оказалось, что есть что терять. Это очень неудобно.

Уголок его рта дрогнул. Не в насмешке. Почти в нежности.

— Очень, — согласился он.

Она подняла на него глаза.

— И всё равно я пойду.

— Я знаю.

— И всё равно тебя не отговорить.

— Нет.

Они смотрели друг на друга в тёплом, тесном свете избы, и Зоря чувствовала, как воздух снова делается плотнее, как это уже бывало между ними. Только теперь в этой близости было ещё больше правды. Уже без игры. Без возможности притвориться,