Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Такое, от которого у неё внутри всегда всё начинало путаться между раздражением и чем-то гораздо более опасным.

— Яр.

— Нет, — сказал он спокойно. — Даже не трать силы.

— Если меня утянет, ты не успеешь.

— Значит, пойду раньше.

Зоря стиснула челюсть.

— Я тебя сейчас ударю.

— Знаю. Поэтому бей.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом выдохнула.

Потому что злиться было проще, чем признавать, как сильно ей сейчас нужно это его упрямое “я рядом”. И как сильно от этого становится страшнее.

Кузьма встретил их на крыльце ещё до того, как они успели войти. Вид у домового был такой, будто за время их отсутствия он успел трижды попрощаться с жизнью, дважды поругаться с печкой и один раз провести ревизию всех запасов на случай конца света.

— Ну? — спросил он без приветствия. — По лицам вижу, что хорошие новости вы опять где-то потеряли.

Зоря вошла в избу, положила завёрнутый гребень на стол и сказала:

— Сегодня ночью идём к иве.

Кузьма сел прямо там, где стоял.

— Вот и всё, — выговорил он трагически. — Кончилась моя спокойная домовая старость.

Яр тихо сказал:

— У тебя её никогда не было.

— И это самое обидное, — ответил Кузьма.

Глава 46

Дома было теплее, чем на улице, но это тепло не успокаивало. Оно только сильнее подчёркивало, что за стенами всё ещё держится день, ещё ходят люди, стучат калитки, лают собаки, а к ночи всё это может оборваться так резко, что потом Зоря будет помнить каждый обычный звук как последнюю роскошь.

Она сняла платок, положила его на лавку и сразу подошла к столу. На досках уже лежал Марьин гребень, завёрнутый в ткань, и от одного взгляда на этот маленький свёрток внутри опять поднималась тяжесть. Не страх. Не жалость даже. Что-то более сложное — злое сострадание, если такое вообще бывает. Мысль о том, как легко живую женщину сначала ломают, потом делают виноватой, потом хоронят без имени, а потом ещё боятся её возвращения, как будто она и в смерти обязана быть удобной.

Кузьма, всё ещё сидя на полу у порога, трагически сообщил, что лично он против любых ночных походов к проклятым ивам, особенно если в этих походах могут участвовать мокрые мёртвые женщины, древний голод и невыспавшиеся хозяева дома. Зоря, не оборачиваясь, ответила, что его мнение уже записано на небесах золотыми буквами и теперь можно заняться делом.

Домовой тяжело вздохнул, но послушно полез на печь и почти сразу начал оттуда ссыпать на стол всё, что могло пригодиться: узелки с сушёными травами, старую коробочку с воском, моток красной нити, мешочек с крупной солью и жестяную банку, в которой хранился тёмный, почти чёрный ладан.

Яр уже помогал без лишних слов. Он принёс от стены тяжёлую скамью, чтобы Зоре было удобнее разложить всё по порядку, подбросил дров в печь, поставил греться воду и потом вернулся к столу. Его присутствие рядом ощущалось слишком ясно: в тихом скрипе половиц под его шагом, в тепле тела, когда он останавливался слишком близко, в том спокойствии, которое он вносил в пространство одним своим молчаливым, упрямым существованием.

Зоря старалась не думать об этом.

Получалось плохо.

Она развернула свёрток с гребнем и положила его на белую ткань. Рядом легли нож Матвея, рубаха Мирона, узелок с солью, три свечи, чёрная нить и маленький глиняный пузырёк с речной водой, который она набрала после первого обряда и так и не вылила. Теперь, глядя на него, она понимала, что сделала это не случайно.

Яр стоял напротив и следил за её руками.

— Объясни мне всё ещё раз, — сказал он. — Не потому что я не запомнил. Потому что хочу знать, где именно всё может пойти наперекосяк.

Зоря подняла на него взгляд.

— Везде.

Он кивнул.

— Хорошо. А если без твоей обычной любви к утешению?

Она едва заметно выдохнула и всё-таки начала объяснять.

Сначала она говорила сухо, как о любой работе. О том, что на иве нужно будет поставить круг не для изгнания, а для называния. Что Марью нельзя просто звать как тварь из воды, потому что это удержит только ту часть, которая уже мёртвая и голодная. Звать нужно человека. Женщину. По имени. Так, чтобы услышала та, что была до смерти. И если эта часть в ней ещё осталась, она откликнется.

Яр слушал очень внимательно, не перебивая, только иногда задавал короткие вопросы.

— А если откликнется не она?

— Тогда услышим другое.

— И что сделает другое?

— Попробует войти не через реку, а через того, кто зовёт.

— То есть через тебя.

— Да.

Он помолчал. Потом сказал:

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — отозвалась Зоря. — Но если не назвать её как живую, она так и останется одной большой раной. А раны закрываются плохо.

Она перевела взгляд на собственное запястье. След под кожей уже не просто ныл. В нём жило странное ощущение внутреннего холода, будто в руке осталась тонкая жилка речной воды.

Яр проследил за её взглядом.

— Покажи.

— Не сейчас.

— Сейчас.

— Яр.

— Зоря.

Она сердито посмотрела на него, но руку всё-таки протянула. Он осторожно взял её за запястье, развернул ладонью вверх и отвёл край рукава.

След потемнел. Не сильно. Не до черноты.

Но теперь он выглядел уже не как обычный ожог или царапина. Под кожей тянулась тонкая, серовато-синяя нить, как будто кто-то нарисовал на ней прожилку речного ила.

Яр долго молчал. Потом очень тихо спросил:

— Это из-за неё?

— Из-за двери, — ответила Зоря. — Я задела её рукой и пустила через себя часть силы. Иначе было не удержать.

— И ты собиралась сказать мне об этом когда? К зиме?

— Когда станет ясно, опасно это или нет.

Он поднял на неё глаза.

— А сейчас не ясно?

Ей хотелось отдёрнуть руку, но он держал бережно и твёрдо, не причиняя боли и не позволяя уйти в привычное упрямство.

— Сейчас ясно только одно, — сказала она. — Ночью по мне будут искать ход. Потому что я уже тронута этой дрянью. Значит, мне придётся быть и замком, и ключом.

— Нет, — сказал он сразу.

Это слово прозвучало так просто и так твёрдо, что Зоря даже