Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Мне тоже много чего не нравится.

— Зоря.

Она остановилась так резко, что сухая трава шевельнулась у подола.

— Что? — спросила она и тут же поняла, что спрашивает слишком резко не потому, что сердится, а потому, что устала и боится услышать в его голосе то самое беспокойство, которому сейчас не место.

Яр посмотрел на неё спокойно. Как всегда, слишком спокойно для человека, которому недавно было велено сидеть дома.

— Я не спорю, — сказал он. — Но если тебе станет хуже, я должен это знать не последним.

Зоря отвела взгляд.

Слова были простые.

И потому ударили сильнее.

— Не станет, — сказала она.

Он ничего не ответил, и это молчание сказало ей, что он не поверил.

Марфа встретила их ещё у калитки. Вид у неё был такой, будто она и не отходила от окна с тех пор, как по деревне пошёл первый крик. Платок съехал на затылок, руки в муке, лицо встревоженное, но собранное.

— Ну? — спросила она сразу. — Чего там?

— Плохо, — ответила Зоря. — И будет хуже, если вы с Матвеем не расскажете всё, что знаете.

Марфа посмотрела на неё внимательно, потом на Яра, потом заметила, видимо, по их лицам, что времени на обычные деревенские отговорки нет.

— Заходите, — сказала она коротко.

В избе у Марфы пахло тестом, луком и сушёными грибами. На столе лежала недолепленная лепёшка, и Зоря почему-то особенно остро почувствовала, как ненормально всё это выглядит рядом с тьмой, ползущей по дворам. Но, может, именно так и должно быть: пока одни вещи умирают, другие упрямо остаются живыми.

Матвей уже сидел на лавке у окна и грел руки о кружку, хотя в избе было не холодно. Вид у него был тяжёлый, решившийся.

Марфа села напротив и сказала:

— Говори ты. Мне потом добавлять.

Старик покосился на Яра.

— Он твой? — спросил неожиданно у Зори.

Та даже моргнула.

— Что?

— Я спрашиваю, он твой человек? Или при нём язык придерживать?

Яр кашлянул в кулак. Марфа тихо фыркнула. Зоря ощутила, как по щекам чуть пошло тепло, совершенно не ко времени.

— Он со мной, — сказала она коротко. — Говори.

Матвей кивнул.

— Тогда слушайте. Марья была не первой.

В избе стало очень тихо. Даже Марфа перестала шевелить пальцами по столу.

— До неё, — продолжил старик, — лет за двадцать ещё одна девка в реке пропала. Не так громко было, не так жалостно. Тогда замяли быстро. Сказали: сама пошла, сама сгинула. А до неё ещё раньше, при моём отце, тоже был мор на скот. Тоже сперва на реку грешили. А потом забыли, потому что беда ушла. Не сама. Её заговорили.

— Кто? — спросила Зоря.

Матвей поднял на неё мутноватые глаза.

— Ведьма, что до тебя тут жила. Не твоя бабка. Ещё раньше. Она тогда сказала, что под рекой лежит старый голод. Не водяной, не бесовский, а тот, что растёт, когда мёртвых оставляют без правды. Когда смерть есть, а имени ей не дают.

Марфа кивнула и поджала губы.

— Моя бабка про это шептала. Только её за язык не тянули, а я девкой была — не всё понимала.

Зоря медленно села на край лавки.

— Марью не просто утянуло, — сказала она, больше себе, чем им. — Её смерть что-то открыла.

— Не открыла, — возразил Матвей. — Подковырнула. Если трещина уже была, а новую боль сверху бросили, оно и полезло.

Яр нахмурился.

— А первая девушка? Кто она была?

На этот раз ответила Марфа.

— Дарёна. Сирота. Жила у дядьки. Люди тогда говорили, будто она с чужим мужем путалась. А потом пропала. И все решили, что стыдно её искать громко. Чтобы лишний срам не трогать.

— То есть её просто списали? — голос Яра стал жёстче.

Марфа посмотрела на него устало.

— В деревнях иногда срам боятся сильнее смерти.

Зоря почувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, глухая злость.

На реку. На людей. На эту привычку прятать в грязь всё, что неудобно назвать.

— А Марья? — спросила она.

Марфа медленно вздохнула.

— С Марьей ещё хуже.

И по тому, как она это сказала, Зоря сразу поняла: вот оно. Вот та правда, без которой история не закроется.

Яр тоже это почувствовал, потому что выпрямился и сказал уже совсем тихо:

— Тогда говори всё.

Глава 44

Марфа не заговорила сразу.

Она сидела, положив ладони на стол, и смотрела не на Зорю, не на Яра, не на Матвея, а куда-то в сторону печи, в тёмный угол, где под потолком висели связки сушёных трав. Вид у неё был такой, будто она не просто вспоминает старую историю, а заново выбирает, имеет ли право её произнести вслух.

Матвей кашлянул сухо и сказал:

— Хватит тянуть. Сейчас уже не то время, чтобы молчать красиво.

Марфа кинула на него тяжёлый взгляд.

— А ты будто всю жизнь только и делал, что правду носил на ладони.

— Нет, — спокойно ответил старик. — Потому и дожил до такого.

Эта короткая перебранка прозвучала почти по-деревенски обыкновенно, но Зоря чувствовала, как под ней лежит что-то очень старое и очень гнилое. То, о чём люди знают годами, но называют не бедой, а “делом давним”, чтобы можно было жить дальше.

Марфа наконец перевела взгляд на Зорю.

— Ты ведь понимаешь уже, что Марья не сама по себе такая вышла, — сказала она.

Это был не вопрос.

Зоря кивнула.

— Понимаю. Но мне нужно знать как.

Марфа медленно провела ладонью по столу, будто стирала невидимую муку.

— Марья была девка бойкая. Слишком бойкая, как у нас любят говорить про всякую, которая не смотрит в землю и не благодарит судьбу за каждый плевок. Красивая была. Не кроткая. Смелая на язык. За это таких не любят ни бабы, ни мужики. Бабы — потому что завидно. Мужики — потому что хочется сломать.

В избе стало тихо так, что слышно было, как на плите в чугуне булькает что-то забытое.

Яр медленно сжал пальцы на колене.

Зоря заметила это и ничего не сказала.

Марфа продолжила:

— Отец у неё был пьяница, мать рано померла. Жила Марья почти сама по себе. Работала, где придётся. На сенокосах, в поле, у зажиточных