Червонец - Дария Каравацкая

закрыв глаза. Губы ее шевельнулись, пытаясь сложиться в заветные слова. «Доброй… доброй ночи, Мирон». Но звук так и не родился, застряв где-то в горле комом страха и стыда. Она просто стояла, прижавшись к двери, слушая шорохи по ту сторону, надеясь, что он каким-то чудом почувствует ее присутствие, ее молчаливое раскаяние.

Казалось, из светлицы послышались шаги. Они ощущались всё ближе и ближе к двери. Сердце Ясны заколотилось с такой силой, что вскружилась голова. Она рванулась назад, как ошпаренная, рука сама дернулась прочь от наличника. Не думая, не глядя, она повернулась и тихо практически побежала по коридору, заворачивая за первый же угол. Она прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь перевести дух, и в этот же миг из глубины коридора донесся четкий звук – скрип открывающейся и следом захлопывающейся двери.

Мирон вышел. Или просто выглянул. Он точно догадался, что она приходила. От этого осознания по ее спине снова пробежали мурашки, но на сей раз то была странная смесь стыда и надежды. Он подошел к двери. Значит, не все потеряно. Значит, он не отвергает ее полностью.

Вернувшись в свою светлицу, Ясна почувствовала себя совершенно разбитой. Она подошла к рабочему столу, где лежали остатки полосок бумаги для реставрации книг, потускневшие чернила и затупившиеся перья. Она обмакнула перо и вывела коряво, нервно: «Спасибо за антидот. Прости меня».

Большего она выжать не могла. Ни на бумаге, ни вслух.

С этим клочком бумаги в дрожащей руке она вновь прокралась по мрачному коридору к его двери. Сердце бешено колотилось, каждый шаг отдавался в тишине колокольным звоном. Она так боялась, что сейчас дверь распахнется, и она вновь окажется лицом к лицу с тем, кого так страшилась, не понимала. Ясна опустилась на колени и просунула записку в щель под дверью. Бумага бесшумно скользнула внутрь. Она застыла на мгновение в надежде услышать что-то в ответ. Но из-за двери не доносилось ни звука.

Ясна поднялась и, не оборачиваясь, ушла, сгорая от стыда за собственную трусость. За то, что не хватило духу сказать все вслух.

Этой ночью сон не приходил к ней. Она лежала на перине, уставившись в сизый потолок, освещаемый отблеском луны. Прислушивалась к привычным звукам замка – к гулу «дышащего» механизма, доносившемуся из глубин, к скрипу стен замка, к шороху ночного ветра за окном. Но всё её существо было напряжено в ожидании другого звука – крика, стона, чего-то, что выдавало бы его боль, его отчаяние. Она ждала, что его шаги снова раздадутся в коридоре, что он постучит в её дверь и даст ей второй шанс.

Но ничего не происходило. Лишь тишина, густая и тяжелая, окутала замок, став новым невидимым барьером между ними. И Ясна понимала, что на этот раз она сама возвела стену. И теперь ей предстояло найти в себе силы, чтобы разрушить ее. Но как найти эти силы, она не понимала.

Глава 15. Незримо

Сентябрь

Липкая, тягучая надежда, что сегодня всё вернётся на круги своя, встретила этим утром Ясну намного раньше первого лучика света. Она лежала, уставившись в потолок, и ловила себя на том, что напряжённо прислушивается к коридору. Пусть бы лишь шаг раздался, хотя бы один звук. Но нет. Значит, сегодня здесь вновь будет тягостно и одиноко.

Она вспомнила, как в детстве, после ссор с сестрами, та же звенящая пустота стояла в отчем доме. Можно было днями ходить по общим покоям, знать, что родной человек здесь, совсем рядышком, и не иметь возможности обмолвиться словом. Но то были детские обиды, быстро таявшие, словно зимний узор на стекле. Теперь же стена между ней и Мироном казалась высеченной из гранита и уходящей в бескрайние небеса.

«Как можно скучать по тому, кто остался на месте, лишь сменил свой облик?» – бился в ней вопрос, но ответ не находился. Тоска по скрежету когтей или силуэту рогов была следствием привязанности к тому хрупкому, но понятному миру, что они выстроили здесь за эти месяцы. Миру, где можно было говорить на любые темы, молча читать книги в одном зале, общаться душой через дверь, не видя лиц друг друга. Тот мир был безопасен и прост. А теперь же почва ушла из-под ног, превратившись в болотную топь.

Ясна не пошла на завтрак. Мысль о том, чтобы вновь сидеть в гробовой тишине трапезной, вглядываясь в пустое кресло Мирона, заставила ее сжаться сердцем, живот тяжело скрутило следом. Вместо этого она открыла свой новый травник. Пальцы скользили по ровным, чуть размашистым строчкам, выведенным его лапой. Вот приписка к ее детской заметке о подорожнике. Вот его аккуратный эскиз расторопши. Каждая страница напоминала о нем, об этом удивительном внимании, заботе. Становилось невыносимо горько. Словно он не исцелился, а вовсе умер, и повсюду оставались лишь тени, напоминавшие о его былом существовании.

К полудню ее начало душить заточение. Сидеть в четырех стенах, перебирая, как бусинки на нитке, прошлое, было пыткой. Ноги сами понесли ее в оранжерею – туда, где всегда можно отыскать утешение.

Всё тот же привычный воздух, пахнущий землёй и пыльцой, обволок её, как старое родное одеяло. Она сделала глубокий вдох, осматривая клумбы. И замерла. Между кустами, аккуратно прикопанный в землю, лежал ороситель. Тот самый, с деревянными трубками, в сборке которого она участвовала когда-то в мастерской. Он был подсоединён к бочке с дождевой водой, откуда Ясна черпала её для полива, и по желобку, словно по маленькой речушке, медленно сочилась влага, растекаясь по тонким ответвлениям к корням растений. Всё было сделано бережно, педантично, с инженерной точностью. Ни один стебель не был помят, ни один цветочек не повреждён.

Значит, он приходил сюда. Установил агрегат. Для ее детища, в которое раньше позволял себе лишь заглядывать, не вторгаясь в установленный ритм. Он снова делал то, что умел лучше прочего – заботился, без лишних слов и требований. Удивительно, насколько какое-то изобретение из чужого детства может кольнуть в сердце острее всякого кинжала.

Если он заходил сюда, заглядывал ли в другие залы замка? Где-то должны быть еще следы его присутствия! Ясна и не думала рассматривать другие варианты прогулки Мирона по дому, а сразу же неспешно направилась в библиотеку, попутно вглядываясь в силуэты коридоров. На ее рабочем столе, рядом с отложенным на потом романом, ожидал второй знак его молчаливой заботы. Несколько острых, росписанных гусиных перьев с безупречным срезом и парочка пузырьков с чернилами – густыми, пахнущими дубовой