Червонец - Дария Каравацкая

корой. Ни записки, ни объяснений. Просто факт. Мол, вот, теперь так будет лучше, и делай с этим что захочешь. Ясна взяла одно из перьев. Оно было удивительно легким и послушным в пальцах. И вновь та мирная нежность, смешанная с чувством вины, накатила с головой.

Два из трех мест, так важных для нее, хранили свои молчаливые дары. Оставалось третье – мастерская. Сердце ее сжалось от предвкушения и страха. А что, если он там сейчас? Что, если дверь откроется, и она вновь испугается, увидев его? Сможет ли выдержать новый взгляд? Но потребность убедиться, что он жив, что с ним всё в порядке, что он не исчез в небытие, пересилила панику.

Рука плавно потянулась к знакомой витиеватой железной ручке, та мягко дрогнула в ответ. Значит, дверь не заперта. Он там, внутри. Сердце забилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

Она медленно, почти бесшумно вошла, сдерживая нарастающую дрожь в коленях. В мастерской царило привычное умиротворение. Всё здесь на своих местах: разобранные механизмы, склянки на полках, мерное дыхание «вдох-выдох» у стены. И Мирон за своим рабочим столом, склонившись над каким-то мелким изобретением. Он сидел полубоком ко входу, светлые волосы непривычно резали взгляд. Сперва ей даже почудилось, что это кто-то из прислуги пробрался в мастерскую, пока через долю секунды Ясна не опомнилась.

Стол, всегда казавшийся ужасно огромным для его звериных лап, теперь выглядел… соразмерным. Правильным. И в этой правильности была своя странная несправедливость. Мирон не обернулся на звук дверного щелчка, но его плечи напряглись, а руки на миг остановились.

– Ты… будешь чай? – его голос прозвучал непривычно тихо, без прежней хрипотцы, но с той же сдержанной вежливостью.

Ясна, не в силах вымолвить и слова, лишь кивнула, надеясь, что он каким-то образом краем глаза увидел этот немой жест. Она подошла к своему привычному уголку с небольшим столиком и опустилась там на табурет, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ее взгляд метался по комнате, цепляясь за знакомые детали, пытаясь найти хоть что-то, что вернуло бы ее смятение на привычный путь. Но всё было каким-то не таким. Прежний хаос, но колючий. Прежний друг, но пугающе чужой.

Он отложил инструмент и медленно поднялся. Его движения были осторожными, будто он сам не до конца доверял своему новому телу. Он подошел к механизму, снял медный ковш и налил чай в простую глиняную чашку. Потом так же медленно прошел к ее столику и поставил чашку на самый его край, будто стараясь не нарушить невидимую границу, пролегавшую между ними. Ни слова в ответ. Ни взгляда.

Вернувшись на свое место, Мирон вновь взял в руки инструменты и тонкие жгутики. Она видела, как он старается не смотреть на нее, но чувствовала каждый его вздох. Как его пальцы, длинные и бледные, с сетью едва заметных шрамов, сжимают крошечную детальку. Как он хмурится от сосредоточенности. И рождало совершенно новый образ с мелкой морщинкой между бровями, которых когда-то и вовсе не было.

– Мне, кхм… нужна помощь кое с чем, – наконец произнес он, не поднимая головы. – Рядом с тобой ящик. Там деревянные трубки. Их надо рассортировать. Надломленные и треснувшие – в одну сторону, целые – в другую.

Голос его был ровным, деловым. Более бархатный, чистый. Ясна молча кивнула и потянулась к небольшому лубяному коробу. Внутри лежала россыпь знакомых тонких трубочек – тех самых, что они когда-то вставляли в ороситель. Она принялась перебирать их, и монотонное движение пальцев, знакомый шорох дерева о дерево немного успокоили вихрь внутри.

Мирон пытался найти контакт на привычной для них почве – совместной работе. Разве не мог он теперь сам распределить заготовки в две кучи?.. Она сжала в пальцах целую, ровную трубочку, чувствуя, как слова подступают к горлу. Их нужно сказать. Стена была воздвигнута ею, и разрушить барьер предстояло ей же.

– Знаешь… – начала она, и голос прозвучал ощутимо взволнованно. – У нас в деревне, когда трудятся вместе, иногда играют в… «Три вопроса».

Он замер. Затем медленно отложил инструменты на стол и наконец повернулся к ней. Его глаза, голубые, с огненным ободком вокруг зрачков, были напряжены и внимательны.

– Впервые слышу, – произнес он, и в уголке его губ дрогнула тень улыбки. – Звучит… интригующе.

Ясна глубоко вздохнула, перебирая между пальцев одну единственную трубочку. Теперь нельзя было отступать.

– Начнешь? – спросила она, затаив дыхание. Она готова встретиться с его упреками и осуждением. Больше бежать некуда.

Мирон на секунду задумался, его взгляд скользнул по ее лицу, и она невольно опустила глаза.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Как ты себя чувствуешь после дистиллята? Антидот помогает?

Вопрос, которого она никак не ожидала. Не про дверь, не про его облик, не про ее страх. О самочувствии.

– Да, – тихо ответила она. – Сегодня… гораздо лучше, спасибо. Голова не кружится, тошноты нет.

– Не кружится, говоришь? – он переспросил, и в его голосе прозвучала знакомая, дразнящая нотка. – Насколько мне известно, ты вчера ничего не ела и сегодня пропустила завтрак.

Она замолчала, пойманная на лжи. Опять он всё понимал и знал наперёд.

– Твой черед, – напомнил он, и в его тоне снова появилась лёгкая усмешка.

Ясна откинула в короб деревянную трубочку, да так, что та чуть не треснула.

– Когда ты успел установить ороситель в оранжерее? – выдохнула она первый пришедший на ум нейтральный вопрос.

Он чуть улыбнулся, и это новое, человеческое выражение лица вызвало в ней странную смесь страха и любопытства.

– Да вот рано встал, – пожал он плечами. – Решил, что пора бы пристроить эту вещицу. Долго пылилась без дела, а тут от нее польза будет.

Она кивнула и, не дав ему перевести дух, задала следующий, не дававший ей покоя вопрос:

– И… зачем? Почему ты это сделал сейчас?

– Мой черед, – мягко остановил он ее, и его взгляд стал серьезнее. – Правила есть правила.

Он откинулся на спинку стула, провел рукой по волосам, как прежде поправлял свою гриву.

– Видишь ли, – начал он, подбирая слова. – Я… за последние дни слегка изменил прическу… И, как следствие, немножко ослеп. – Он сделал паузу и продолжил. – Моего чутья больше нет. Я не слышу, что ты чувствуешь. Не чувствую страха или боли за стенами комнат. Но сейчас я вижу совершенно отчетливо, что ты боишься. Боишься меня. Так вот… – он посмотрел на нее прямо, пронзительно и немного с грустной тоской. – Почему? Что тебя во мне пугает?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неизбежный. Ясна почувствовала, как спину сковало ознобом. Она так и не смогла поднять