Червонец - Дария Каравацкая

себе в начале. Торговая сделка за мешок червонцев. Как его отец покупал лояльность, земли, роскошь. Он стал таким же, только прикрывал весь ужас за ширмой мнимой благодетели, помощи бедному купцу.

Мирон подошел к пустому медному тазу с водой, стоявшему в углу для охлаждения механизмов, и заглянул внутрь. В чистой поверхности на него уставилась звериная морда с горящими глазами. Широкий плоский нос, грубая шерсть, витые оленьи рога, отбрасывающие на стену уродливые тени. Чудовище. Внешнее уродство, которое стало лишь отражением уродства внутреннего.

«Она назвала меня светлым, чутким существом…» – прошептал внутри упрямый голос.

Он резко ткнул когтем в свое отражение, исказив его в водяных кругах. Глупая ложь. Это жалость. Она видела его душу и сжалилась. А он… Он позволил этой жалости стать своим дурманом. Он прятался в своем заточении, как улитка в раковине, боясь высунуться, боясь вновь увидеть правду о себе, весь свой внутренний ужас и уродство.

Как же безрассудно она поступила!. Глупо, так опасно и глупо! Но в этом безумии была отвага, которой ему не хватало. Она, будучи пленницей, шагнула в пропасть его души. А он? Десять лет боялся сделать тот же шаг.

Мирон подошел к потайному шкафчику, отпер его и вынул две склянки. В одной – остаток дистиллята, мутная жидкость, отливающая перламутром. В другой – зеленоватый антидот. Он поставил их на стол рядом с глиняной чашкой, из которой обычно пил свой чай перед работой.

«Что ты там увидишь, а, зверь?» – спрашивал он сам себя. «Какую еще грязь? Какое уродство, на которое ты прежде закрывал глаза?»

Он думал о своей гордыне. О наивной вере в то, что он – благодетель, меценат, несущий свет и знание. А на деле – жалкий эгоист, пытавшийся переломать мир под себя. Сначала Агнессу. Потом, покупая Ясну, тешил свое одиночество и скуку.

– Я знаю, что я таков. И я врал себе, мучая других, – проговорил он вслух, и голос прозвучал хрипло, непривычно честно в тишине мастерской. – Хватит.

Он взял склянку с дистиллятом. Рука не дрогнула. Не было больше страха. Была лишь усталая решимость дойти до конца. Если его душа настолько испорчена, что дистиллят убьет его или сведет с ума – что ж, это будет заслуженная кара. Если же в ней, как уверяла Ясна, осталось что-то светлое… значит, у него есть шанс.

Мирон налил эликсир в чашку. Жидкость была густой, почти как масло. И добавил антидот, минимизируя возможные последствия.

– Пора встретиться со своим внутренним монстром.

Он поднес чашку к губам. Горечь ударила в ноздри, знакомая и чужая одновременно. Теперь он знал точно, что смирился с собой. Нет, это не капитуляция, не бессилие. Пожалуй, это самый смелый и сильный шаг за всю его жизнь. Запрокинув голову, он выпил до дна.

Первый – запах чабреца, чай отца. Детство. Беззаботный смех, щекочущая пятки трава, сильные руки, подбрасывающие его в воздух, и светящееся лицо матери. Счастье, острое и чистое, бьющее под дых. Даже тогда из-за его упрямства и эгоизма родители были вынуждены организовать уроки танца не в бальном зале, а здесь, на лужайке.

Следом тут же догнал запах гари. Паника. Луч, упавший на сухой мох. Его юношеское желание изучать ботанику, обернувшееся кошмаром. Грохот, крики, всепоглощающий огонь… Годами глодавшее его чувство вины. Он ненавидел всех! И себя за такое глупое желание изучать плаун булавовидный, и того слугу, что отнес сушиться мох под окном на солнце, и даже гувернантку, что привила ему любовь к книге и растениям. Но сейчас, проходя через это видение вновь, он увидел не свою ошибку, а слепую случайность. Цепочку событий, где не было никого, кого на самом деле можно было винить. Ни прислугу, ни гувернантку, ни его самого. Просто трагизм бытия. Просто вот так совпало, так сложилось. И впервые камень вины с его души сдвинулся.

Затем – розы. Агнесса. Ее смех, такой же колючий и яркий, как шиповник. Его раздражение, его высокомерная уверенность, что он знает, как ей «стать лучше». Лавровишня. Подмешанное «улучшающее» зелье. И, наконец, ее взгляд, полный истинной ненависти и безумия, а следом… обжигающая боль превращения. Он не отворачивался, проживая тот лютый ужас вновь. Он смотрел, принимая всю тяжесть своей вины, всю полноту ответственности. Он был виноват. Он искалечил ее жизнь и поплатился.

Полынь. Голод по вниманию, бремя изгнанника. Камни, летящие в него, испуганные лица… Одиночество, ставшее его второй кожей. Он видел это и понимал: их страх был естественен. Его облик по-настоящему пугал. Он прощал их. Прощал всех. И сожалел о своей слепой вере, что они как-то догадаются о человеке под шкурой.

И наконец… Мелисса. Иван-чай. Ромашка. Она. Ясна. Ее страх в первые дни. Ее робкий интерес. Ее гнев. Слезы. Как она тонко выбрала под свою опеку то место, где Мирон столько лет безнадежно выращивал Червонцы для «зеркала души», в какое никогда не смог бы взглянуть без ее веры… И ее улыбка, редкая и оттого такая ценная. Он чувствовал ее восприятие – для нее он не чудовище, а одинокое, умное, ироничное существо, с которым хочется спорить о любимых вещах и которому так хочется помочь. Он чувствовал ее сострадание, ее растущую привязанность, ее жгучую жалость. Она вернулась к нему из деревни. Как же вовремя она тогда пришла… Никогда, ни за что он не расскажет ей о том, насколько близок он был к смерти в тот день.

Мирон видел себя в мастерской, где так трепетно вдыхал аромат собранных ею трав. Для него. Испытывал такую щемящую, такую тихую нежность, что ему захотелось… Нет, он не смел даже называть это чувство.

«Люблю как брата».

Эта мысль пронзила видение, и в тот же миг физическая боль охватила его с новой, невиданной прежде силой. Казалось, каждая шерстинка на его теле стала раскаленной иглой, вонзающейся в мышцы, добирающейся до костей. Он рухнул на пол, сдерживая рык, стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой. Это было так больно, так невыносимо больно! Страшнее, чем что-либо прежде. Хуже, чем самый ужасный мрак. Это калечило так, словно всё тело разрывали на части, чтобы нелепо слепить заново.

Мирон лежал на холодном камне, и это ощущение было очень странным, таким острым… Холод Он чувствовал холод! Своей кожей! Он разжал челюсти и провел лапой по лицу. Но это была не лапа. Это были… пальцы. Нормальные пальцы!

Сердце бешено заколотилось. Он поднял свои руки перед лицом. Две руки, ровные и обычные. Пять пальцев на каждой.