Червонец - Дария Каравацкая

Страх сдавил тело, свеча заплясала в ее озябшей руке. Ясна зажмурилась, последней мыслью уносясь к его взгляду в зеркале, и сделала глоток.

Жгучая жижа пролилась по горлу, его тут же схватили судороги. По телу разбежалась обжигающая дрожь. Ей почудилось, что дверь в мастерскую скрипнула. Но это было уже неважно. Мир поплыл, закрутился в вихре, и она, не в силах удержаться на ногах, тяжело рухнула на каменный пол. Тьма накатила стремительно и безжалостно, унося ее с собой.

Вкус. Терпкий, древесный, с медовыми нотками. Чабрец? Ясна почувствовала, как волна запаха начала пробиваться сквозь вязкий мрак. Вокруг вырисовывался какой-то образ, словно сон, только четче. И тут она поняла – всё, что она видит сейчас, она видит его глазами, ощущает его мир своим существом.

Она стала маленьким, худощавым мальчиком. Солнце ласково грело щеки, трава щекотала босые ноги. Впереди, с распахнутыми объятиями, бежала к нему женщина с портрета – улыбка до глаз, светлые волосы, слегка перевязанные лентой, развивались на ветру. Она схватила его на руки, закружила, и его заливистый смех смешался с ее серебристым. Где-то рядом, держа в руке кружку с чаем, стоял мужчина с густой темной бородой и спокойными глазами, и весь его образ излучал тихую, надежную любовь. Это было счастье. Полное, безоговорочное. И Ясна, заточённая в этом детском обличии, понимала его каждой частью своего тела.

Всё исчезло. На смену пришел новый аромат. Насыщенный, пьянящий, с приторной сладостью. Розы. Мир вокруг тут же изменился. Тело стало старше, юношеским. В нем бушевала странная, безумная тревога. Перед Мироном, на скамейке в саду у розового куста, сидела рыжеволосая девушка с острым, как у лисы, личиком, усыпанным веснушками. Агнесса. Она что-то шептала подруге и заливисто смеялась, поглядывая на него. Ее смех противно, как шип, колол Мирону слух. Она была красива, статна, он знал, что не ровен час и они поженятся. Вот эта девица совсем скоро даст обет быть с ним в горе и радости до скончания веков… Раздражение и тревога ощущались вокруг так плотно, словно их можно было коснуться кончиками пальцев.

Запах роз выветрился. Ясна ощутила, как ее тело тряслось, как каждая мышца содрогалась, а где-то внутри рождалась тошнота. Но в ее сознание ворвался новый запах, возвращая в мир видений.

Сырость, старый лес и едкий, удушливый шлейф гари. Плаун булавовидный. Теперь Мирон стоял, сгорбившись, передавая слуге мешок, набитый сухим мхом. «На чердак, у окна. Для просушки», – звучали его собственные слова, чужим, отдаленным юным голосом. Затем образы принялись сменяться быстро, как в лихорадочном бреду: луч солнца, преломленный в оконном стекле… жаркий крошечный дымок, сухой треск… первые языки пламени, пожирающие всё с чудовищной скоростью. И ее окатило всепоглощающее чувство – ледяной, парализующий ужас. Вина. Страх. Отчаяние… Такая огромная зияющая дыра внутри, оттого что мир рушился на глазах, заливаясь огнем и криками. Он плакал, кричал, но оглушающий треск рушащихся балок поглощал его голос. Там была его семья. Мать, отец…

Ясна почувствовала, как ее собственное тело вновь сжалось в судороге, где-то на границе сознания истошно заболело, заныло. Но видения не отпускали.

Терпкий, сладковато-вяжущий, неприятный запах подоспел на смену. Лавровишня. Он стоял в тени арки и видел, как Агнесса флиртует с кем-то из гостей. Ее смех звучал фальшиво и раздражающе. Внутри закипала ярость, смешанная с обидой. Она не должна быть такой! Легкомысленной, наивной. Его будущей жене будет лучше стать… другой. Спокойной. Сосредоточенной. И он уже видел себя идущим в лабораторию, растирающим в ступке листья лавровишни, чтобы подмешать ей в чай. Благое намерение, отравленное ядом покорности.

Физическая боль вернулась к Ясне, разрезающая всё тело тысячей молний. Казалось, каждая жила вот-вот вырвется наружу. Жжение подкатило к горлу. Но следующий образ был уже рядом.

Запах сладкий, тягучий, с нотками гнили и пыли. Белладонна. Абсолютная, бездонная тьма… Он видел Агнессу, но это была уже не та девица. Ее глаза стали безумными. Из нее вырывались нечеловеческие вопли. Она кричала, сметала со столов склянки, хватала их, смешивала содержимое в слепой ярости, и потом… обжигающая, рвущая все изнутри боль. Удар. Падение. А затем… он подполз к осколку зеркала, и из его груди вырывался хриплый, животный стон ужаса. В осколке впервые глядело на него Чудовище.

Волна отчаяния, горя и вины, такая мощная, что Ясна закричала без звука, захлёбываясь чувствами.

Полынь. Резкий, горький, леденящий душу запах. Мирон пытался выйти к людям… Он стоял в зарослях полыни на окраине города и видел, как лица искажались ужасом, как летели камни, как матери хватали детей и бежали прочь. Он видел собственную тень, огромную, рогатую и уродливую. Чувствовал, как последние надежды тают, сменяясь горькой отчужденностью и грядущей вечной изоляцией. Мрак и темнота, ничего более, до конца дней… Годы одиночества сжимались в тугую, бездонную дыру в его груди, и Ясна чувствовала ее как свою собственную.

Ее разрывало на части. Голова раскалывалась, в висках стучало, тело пронзали тысячи кинжалов. Она молилась, чтобы эти муки скорее прекратились.

И вдруг… Всё вновь переменилось. Запах мелиссы? Свежий, лимонный, чистый. И она увидела… себя. Со стороны. Именно такой, какой видел ее он. Она стояла в малом гостином зале, чуть испуганная, но, на удивление, с поднятым подбородком, говорила ему про оранжерею и тенелюбивые растения. И он, глядя на нее, чувствовал не отвращение и не презрение, а щемящий душу интерес. Теплый, живой росток жадного любопытства, пробивающийся сквозь толщу многолетнего одиночества.

А следом – запах вяза… Слабый, медовый, эфемерный. И с ним – сокрушительная, мучительная боль от ран, нанесенных охотниками, липкий, уже принятый страх грядущей смерти и… облегчение. Глубокое, всепоглощающее. Потому что она пришла. Она вернулась. И в тот миг, когда Ясна упала на колени рядом с ним в лесу, в его израненную душу хлынуло тепло, растапливая лед отчаяния. Она была здесь. Она вернулась.

И наконец… Аромат иван-чая и ромашки, с легким, едва уловимым оттенком все той же мелиссы. Она напряглась, ожидала увидеть ссору, гнев Мирона после ее бегства за стены крепости. Но вместо этого Ясна видела его одного, в мастерской. Он прошел мимо дощечки, на которой сушились собранные травы. Остановился. Его огромная, когтистая лапа с мягкой нежностью невесомо, едва-едва коснулась соцветий. Он наклонился, осторожно втягивая запах. Зверина морда не в силах была передать эмоции, но там, внутри,