Червонец - Дария Каравацкая

– Да я всё никак не могу перестать думать о твоих попытках… О всех тех книгах в библиотеке, об экспериментах в мастерской… Мне сложно представить, как ты десять лет пытался что-то сделать, изменить. Десять лет! Через что ты успел пройти за всё время… Это же… Я не могу даже уложить в голове… Словно вечность!

Он тяжело вздохнул, прежде чем ответил.

– Да… Каждая неудача давалась непросто. Я испробовал всё, что смог отыскать в алхимических рецептах. Всё, до чего мог дотянуться разумом. И, вообще-то, не каждая попытка была так уж провальна. Вот был, к примеру, один забавный случай. – В его голосе прозвучала слабая усмешка. – После эликсира я начал чувствовать неожиданные запахи, цвета и звуки. Ты знаешь, как пахнет красный? Или вкус раската грома? А запах щелчка закрытой двери представляешь себе? На тот момент я всё это с легкостью ощущал. И для меня это было так же естественно, как сейчас слышать и видеть тебя. Но теперь… Я даже примерно вспомнить не смогу.

Ясна смотрела на него, широко раскрыв глаза, пытаясь представить это немыслимое ощущение.

– А было ли что-то… плохое?

– О, а как же, – он фыркнул, но в этом звуке не было веселья. – Опустим банальные отравления, помутнения и тошноту… Это классика алхимиков. Но однажды мои опыты лишили меня дара речи.

Он произнес это почти буднично, но Ясна почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

– Лишили… речи? Это как боль в горле?

– Нет, полностью без речи. Я открывал рот, а получалось только рычание, мычание. Ни слова. Я пытался читать книги вслух – безуспешно. Злился, швырялся… Часть тех трещин на корешках в библиотеке – как раз с тех времен. Это длилось около месяца. Может, больше… Со временем мне стало страшно – вдруг навсегда. Может, я превращаюсь в зверя не только снаружи, но и внутри. И мыслить я скоро стану как зверь, а душа и вовсе исчезнет. Но потом в один день… всё само собой прошло. Я вновь пытался читать вслух, и внезапно начало получаться. Слова были корявые, нечеткие, но это были слова. Я же сейчас говорю, да? Или ты за эти полгода освоила звериный рык?

– Что-что говоришь? Не понимаю, – отшутилась Ясна, подхватывая его пассаж.

Они всё шли, продолжая беседу, а яркая сочная зелень сада и благоухающие клумбы жутко контрастировали с мраком его воспоминаний. Ясна смотрела на эту выверенную, почти идеальную красоту вокруг и слушала истории о годах отчаяния и бессилия. И в моменте ей хотелось плакать от этой всепоглощающей жалости.

Так они вернулись в замок, в прохладу каменно-дубовых стен каминного зала. Ясна опустилась в любимое кресло, чувствуя, как в висках стучит от услышанных откровений.

– Неужели это всё? – тихо спросила она, глядя на его могучую спину у каминной полки. – Всё, не осталось никаких вариантов? Никаких предположений, что делать дальше или куда с этим идти?

Мирон медленно развернулся. Огонь поленьев играл в его янтарных глазах, делая их бездонными.

– Известные мне алхимические пути исчерпаны. Есть… немного другие. Не связанные напрямую с ретортами или порошками. Но они из разряда сказок. Слишком маловероятны, чтобы тратить на них силы.

– Какие? – не отступала она, увлеченно подбираясь к краю кресла.

Он издал короткий, уставший выдох.

– Бредни странствующих мудрецов, в основном, – он махнул лапой не с досады, скорее от давнего скепсиса. – Одни рассказывали про волшебные перья птиц, что исполняют мечты. Другие – про целебные песни подземных ветров. Третьи предлагали врачевать душу какими-то хрустальными часами… Всё это древние байки, пыль с дорог и не более.

Мирон замолчал. Ясна видела, как встала дыбом шерсть на его мощной шее, как сомкнулись когти на краю каминной полки. Он смотрел куда-то сквозь нее, словно вспоминая слова из прошлого.

– Хотя был один… – он начал и тут же резко сменил тему, и его голос стал деловым, нарочито плоским. – Впрочем, неважно. Лучше скажи, как тебе работа в саду? Там сейчас один парнишка трудится вместо прежнего… садовника. Как считаешь, справляется или стоит позвать более опытного?

Ясна откинулась на спинку кресла, почувствовав оборванное разочарование. Стена вновь выросла между ними, прочная, неприступная. Она видела, как он уходит в себя, в свою крепость одиночества, и понимала – силой его оттуда не вытащить. Но любопытство, подогретое состраданием, гнало ее вперед.

Она ответила что-то про сад. Мальчишка старается, и всё выглядит вполне пригоже. Но ее мысли в это же время так гулко крутились в голове, не давая ей окончательно переключиться на новую тему. «Неужели вот это всё с ним навсегда? – думала она, глядя на его склоненную голову. – Неужели эти когти, эта шерсть, вся эта боль и страдания – его неизменный удел?»

Позже, когда они закончили беседу и разошлись, Ясна направилась не в свои покои, а в библиотеку. Прямо к тем самым стеллажам, которые она накануне привела в порядок. Ее шаги эхом отдавались в книжной тишине. Она чувствовала легкое, щемящее волнение. Мирон явно что-то знает и во что-то верит, он определенно держит в уме какой-то несбыточный план. А что, если этот самый план вовсе не так уж и плох? И вполне осуществим? Если Мирон декаду сидит безвылазно в замке, значит, отыскать его источник знаний будет не так уж сложно, стоит лишь внимательнее осмотреть все по сторонам.

Ясна придвинула к полкам высокую деревянную лестницу на колесиках, зафиксировала ее и взобралась наверх, к тому самому толстенному фолианту в потертой коже, из которого когда-то выпал засушенный цветок – Червонец. Она действовала осторожно, почти крадучись, прислушиваясь к каждому шороху в коридорах. Он не должен был застать.

Книга оказалась написанной на архаичном диалекте, и многие слова были ей непонятны. Но кое-где на полях остались пометки, сделанные знакомым угловатым почерком угольной палочкой. Кто-то уже бился над этой загадкой. Она аккуратно взяла тот самый засушенный цветок и положила на ладонь. Он не был похож ни на розу, ни на мак, ни на один другой известный ей цветок. Лепестки, даже сморщенные, хранили память о невероятной, бархатистой текстуре, тонкой, как крыло бабочки.

Ясна вчитывалась в текст, выхватывая знакомые слова. «…зеркало… отражает душу…» Поэтичная метафора, подумала она. Может, живой цветок так прекрасен, что его сравнивают с самыми светлыми чувствами внутри? С добром, с любовью и прочим.

Вечером за ужином Мирон заметил ее отстраненность.

– Мне кажется, ты сейчас не здесь, – произнес он. – Что у тебя на уме? О чем задумалась?

Ясна оторвалась от тарелки,