Червонец - Дария Каравацкая

все разлилось такой тихой, такой наивной и прекрасной нежностью, такой ласковой радостью, что у Ясны перехватило дыхание. Вот так он думал о ней. Не о ее долге, не о сделке, а о ней. Это маленькое воспоминание, это чувство было настолько ярким, откровенным и сильным, что внутри все надрывисто сжалось. Ее сознание не выдержало. Темнота, на сей раз мягкая и безбрежная, накрыла ее с головой, унося прочь от боли и видений.

Рассудок возвращался к ней медленно, нехотя, словно ее сознание всплывало со дна темного омута, подобно тине. Сперва она ощутила боль. Такую тягучую, разлитую по всему телу, словно каждую мышцу за это время наполнили свинцом. Во рту стояла горечь вяжущей белладонны, смешанная со вкусом железа. Голова была тяжелой, неподъемной, и внутри нее монотонно, с тупой настойчивостью стучал незримый молот.

Она лежала. Узнавать очертания своей светлицы было очень непривычно, словно она вернулась сюда после долгих лет странствий. Хотя всё оставалось на своих местах. Пылинки спокойно танцевали в столбе солнечного света, падающего из окна. День был в самом разгаре.

Медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, она повернула голову. На ее украденном из коридора стуле, подле рабочего стола, сидел Мирон. Его мощная фигура казалась неуклюжей и неестественной на таком маленьком, изящном месте. Он спал, склонив голову на руку, опирающуюся на столешницу. Его грудь медленно поднималась и опускалась в ритме глубокого сна.

Мирон почувствовал ее взгляд и очнулся. Они молча смотрели друг на друга сквозь солнечную пыль. Ясна сделала над собой усилие. Голос, сорвавшийся с ее губ, был тихим, хриплым.

– Это ты… – прошептала она, в этих двух словах был весь ужас, все видения и все открытия. – Это всё еще… ты.

Он лишь молча кивнул ей в ответ. Ясна не могла больше держать его взгляд. Ее глаза, влажные от нахлынувших чувств, уперлись в массивные витые рога, по-прежнему венчавшие его голову.

Глава 13. Дверь

Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь

Антуан де Сент-Экзюпери

Август

Луна сбежала с неба, дав волю обжигающим лучам солнца. Наглые, словно точеные золотистые клинки, они пробивались сквозь занавески и впивались прямо в веки, до боли вонзаясь в разум. Сумасбродные птицы устроили наглый базар под окнами ее светлицы. Они кричали, пищали, щелкали, нахально и совершенно невыносимо чирикали и каркали. Воистину праздник жизни, на который не пригласили ее. Ясна застонала, пытаясь укутаться глубже в подушки, но от этого мир лишь с новым рвением пускался в тошнотворную пляску.

«Сколько можно? Прекратите верещать», – прошипела она в подушку. Но птицы, на удивление, ее не послушались.

С нечеловеческим усилием Ясна поднялась. Светлица уплывала из-под ног, которые, впрочем, и не сильно желали куда-то шагать. Голова казалась чугунным горшком, совершенно пустым, начисто лишенным мыслей, кроме одной: как всё это невыносимо. Слишком ярко, слишком громко. Больно.

Собрать волю пришлось в дрожащие кулаки. Стиснув крепче зубы, она поднялась и, прихрамывая, медленно подошла к окну, цепляясь за спинку стула. Первым желанием было замуроваться напрочь, закрыв окна ставнями. Но нет, довольно. Надо как-то жить дальше. Пальцам едва хватило силенок сжать ткань занавесей и отдернуть их. Свет тут же хлынул ослепляющим потоком, и Ясна крепко зажмурилась.

Когда мир постепенно превратился из белого пятна в привычную реальность, она увидела сад… Конец лета в своем великолепии. Изумрудные листья с легкой, мельком проглядывающей золотой окантовкой, густая, почти безоблачная синь неба. И умиротворение. Она сделала глубокий вдох, представляя, как пахнет сейчас воздух за окном – спелой липой, нагретой хвоей, а может, и сеном. Разве бывает запах лучше?

Взгляд невольно потянулся к оранжерее. Стеклянная избушка мерцала, а внутри наверняка буйствовала самая очаровательная коллекция сорняков. Всё заросло, пересохло, какие-то стебли уже, видимо, полегли от тяжести бутонов. А могло ли быть иначе?

И тут движение. Темный, массивный силуэт вышел из ее увядающего убежища. Мирон. Он отряхивал лапы от следов земли. Даже из окон светлицы были видны сухие травинки, что торчали из его шерсти. Он поднял голову, сметая с гривы и рогов застрявшие листочки, и янтарные глаза, как два горящих уголька, нашли ее взгляд в оконном проеме. Он медленно, одним тихим движением, махнул ей в знак приветствия.

И что-то в Ясне сорвалось.

Она отшатнулась вглубь светлицы и тяжело рухнула на стул. Руки невольно задрожали, пальцы отчаянно искали покой в складках юбки, сжимая их до боли в суставах. Горло сдавил невидимый кулак, дышать становилось всё сложнее. А затем внутри оборвалось сердце, падая ниц и разлетаясь на миллионы острых осколков. Она расплакалась в голос, судорожно хватая воздух. Спустившись на пол, она прижала к груди колени. По щекам текли горячие, тяжелые слезы.

Он все еще зверь. Там, внизу, копается в грязи, спасая ее хрупкий мирок. Слезы текли беззвучно, но с таким напором, что, казалось, вот-вот размоют фундамент замка. Каждая капля жгла кожу, как расплавленный воск, оставляя влажные шрамы. Она пыталась сдержать рыдания, закусив губу до крови, но тело не слушалось, выгибаясь в судорожных всхлипах. Все эти муки после дистиллята, жалкие надежды дать ему ту жизнь, которой он достоин, рассыпались в пыль. Обыкновенную пыль, горькую на вкус, как та, что покрывала разодранные книги в библиотеке.

Вдруг в дверь постучали. Три четких, отрывистых удара, знакомых до боли. Ясна замерла, сглотнув ком, подступивший к горлу. Вытереть лицо? Спрятать следы слез? Бессмысленно. Он и так знал. Всегда всё чуял.

– Ясна, у тебя все в порядке? – его голос прозвучал сквозь дубовые панели приглушенно, но она уловила ту самую, едва заметную нотку, что всегда выдавала его напряжение.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание.

– Да, да, конечно, всё хорошо, – голос сорвался на фальцет, и она тут же поперхнулась, – я просто здесь, я…

– Насколько долго мне придется простоять здесь в ожидании, когда ты скажешь правду? – он перебил ее без раздражения, с какой-то усталой прямотой.

Правду? Какая уж тут правда, когда вся она вывернута наизнанку и размазана по полу светлицы. Ясна прижала ладони к холодному камню, пытаясь найти в нем точку опоры.

– Завтрак почти готов, – после паузы продолжил Мирон, и его тон смягчился, став бытовым. – Его подадут для тебя сюда.

«Нет!» – закричало сознание внутри. Запереться здесь, в четырех стенах, с этим грузом вины и разочарования? Ни за что.

– Не надо, – выдохнула она, заставляя себя встать. Ноги пугающе дрожали, но выдержали. – Я сама спущусь.

Он молча ушел. Каждый стук его