Червонец - Дария Каравацкая

отказываешься верить, что внутри тебя нет монстра. Что ты… на удивление очень светлое, чуткое, доброе существо, что я встречала. И я точно знала, что твоей душе нужно увидеть то же самое, что вижу я каждый день на протяжении вот уже почти полугода. И знаешь что? Дистиллят-то сработал.

Это прозвучало как вызов. Слабый, но честный.

– Я видела, Мирон. Всё. Твоих родителей. Я видела Агнессу, твое отчаяние, страх и боль. Себя… – Она замолчала, густо покраснев, вспоминая его ласковые чувства из воспоминаний. – Может, я и не алхимик, все-таки мне ближе травы. Может, я не до конца понимаю, как он должен был сработать. Но я могу тебе с уверенностью сказать, что твой дистиллят – не пустышка… Я видела твою душу! Я теперь точно знаю, какой ты. Видимо, он и не должен был сработать через меня, хоть я и надеялась… Но он точно не бестолковый.

К горлу вновь подкатил ком, на глаза навернулись предательские слезы. Она смотрела на него, на этого могучего зверя, сидевшего напротив с каменным выражением, и ее переполняла такая щемящая жалость, такая горькая несправедливость, что спирало дыхание.

– Мне жаль, – прошептала она, и голос ее наконец сорвался, выдавая всю глубину отчаяния. – Мне жаль, что он не сработал так, как я хотела. Что я не смогла… облегчить твою ношу. Что тебе все еще придется носить эти рога и когти. Просыпаться среди ночи… быть заточенным в своем же замке… И светлый мальчик из картинной галереи никогда больше…

Она не знала, как продолжить. Изо всех сил она пыталась казаться сильной, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, но слезы текли сами, горячие и неуемные. Говорить стало невыносимо. Она видела, что он смотрит на слезы, и знала – он чувствует каждую каплю, каждую дрожь ее души. Это было невыносимо.

– Я свыкся, – сказал он неожиданно тихо, без иронии или горечи. – Эта непробиваемая стена между мной и миром… Она стала во многом привычной. Понятной.

Ясна понимала, что он говорит именно так, чтобы успокоить ее. Привычной? Да разве можно привыкнуть к тюрьме собственного тела?

– В общем-то, я подозревал, что дистиллят может вовсе не сработать. Или сработать как-то не так, как это же часть легенд и песен, – он отвел взгляд, разглядывая резную ножку столика неподалеку. Затем, словно против воли, спросил с абсолютно несвойственной ему неуверенностью, робко заглядывая в глаза: – Что именно… ты там видела? Опишешь?

– Это было как сон. Только ярче. Намного ярче, – она закрыла глаза, на мгновение вновь представляя тот вихрь. – Я чувствовала запах и вкус. Всей кожей ощущала твою боль. И страх. И я видела все воспоминания, что ты туда поместил.

Мирон резко, почти порывисто, отвел взгляд в сторону, к потухшему камину. Его могучие плечи напряглись.

Ясна вытерла ладонью мокрые щеки, пытаясь взять себя в руки. Набрав полную грудь воздуха, она продолжила:

– Ну не сработало, так не сработало, – сказала она с упрямством. – Знаешь, для меня это ничего не меняет. Я точно знаю, что ты сожалеешь о содеянном, о своих ошибках. Ты готов хоть десять раз искупить свою вину. Ты заботлив ко мне, внимателен. Я могу с тобой спорить обо всех мелочах, рассказывать тебе всё, что вздумается, что тревожит меня… Ты не осуждаешь. Поддерживаешь. Шутишь! Я знаю… что ты мой друг. Более того, я считаю, что даже… люблю тебя. Так же, как любила бы своего брата, если бы он у меня был.

Она сделала паузу, видя, как он замирает.

– И если бы мне сейчас дали волю сесть и поехать домой… Я бы осталась. Потому что меня здесь, удерживает не долг отца. А мой личный выбор.

Сказав это, она почувствовала, как земля вновь уходит из-под ног. Голова закружилась с новой, подлой силой, линии стен и потолка поплыли, сливаясь в размытое пятно. Она слабо ахнула, инстинктивно цепляясь за подлокотники кресла. Мирон мгновенно очутился рядом. Он не прикасался к ней, лишь молча протянул кубок с водой, стоявший здесь неподалеку.

Ясна сделала несколько мелких глотков, чувствуя, как холодная влага немного проясняет сознание. Не глядя на него, кивнула.

– Спасибо. Я… Я, пожалуй, пойду наверх. Немного отдохну.

Опираясь на спинку кресла, Ясна поднялась и, не оборачиваясь, медленно вышла из зала. Ей нужно было остаться одной. Чтобы наконец выплакать всё, что внутри накопилось. Чтобы попытаться смириться с тем, что ее отчаянная попытка помочь обернулась лишь новой болью для них обоих.

* * *

Мирон сидел в кресле, пока звук ее шагов не сменился щелчком белоснежной двери. Воздух в каминном зале все еще вибрировал от ее слов. «Люблю… как брата». Фраза царапала изнутри, горче любого зелья. Но под этим жжением тлело нечто иное – странное, трепетное чувство, рожденное ее исповедью. Она видела. Всё. И после этого сказала: «Я бы осталась».

Он медленно поднялся и направился в мастерскую. Его шаги по каменным плитам отдавались в тишине гулким эхом. Он запер за собой тяжелую дверь, повернув ключ с глухим лязгом, отгородившись от всего мира. Здесь пахло металлом, горькими травами и чаем с мелиссой – его обитель.

Взгляд упал на рабочий стол, где лежал незавершенный механизм – маленькая музыкальная шкатулка с барабаном и штифтами. Он надел кожаные переходники на пальцы лап, что позволяли более точно работать с мелкими деталями, взял поделку, ощущая приятную шероховатость дерева. «Друг. Брат». Он с силой сжал вещицу, и тонкая деревянная пластинка треснула со звонким щелчком. Он тут же швырнул ее в угол.

Звук «дышащего механизма», как называла его Ясна, обычно приносящий ему некое умиротворение, сегодня ужасно раздражал. Он начал метаться по мастерской, его массивное тело, такое неуклюжее и грузное, натыкалось на стулья, задевало полки. Мысли кружились вихрем, цепляясь за обрывки ее фраз.

«Видела родителей». По спине Мирона пробежал холодок. Значит, она знает. О его вине, которую он так долго носил в себе…

«Видела Агнессу». Стыд, старый и едкий, подступил к горлу. Его высокомерие, его слепая эгоистичная уверенность в своем праве переделывать другого человека – всё это предстало перед ней в самых мельчайших подробностях. И она, видя даже это… осталась.

«Видела себя». Это было самым болезненным. Она проникла в те уголки его души, куда он сам боялся заглядывать. Увидела его отчаянную, жалкую попытку купить себе хоть каплю человеческого тепла. «Я купил ее на год, просто сделка». Эта мысль ржавым, гнилым гвоздем вонзилась в сознание. Не благородный жест, не помощь горюющему купцу, как он пытался врать