Червонец - Дария Каравацкая

глядела вдаль. А здесь изображен такой светловолосый, румяный мальчишка, что глаз не отвести. Большие голубые глаза, полные озорства и чего-то такого знакомого, смотрели прямо на нее. Он был изображен на лужайке, босиком, держа в руках деревянную палку-лошадку, его щербатая улыбка была такой беззаботной, широкой, какой может быть только у безмятежного счастливого ребенка.

Позади Ясны глухо прозвучали шаги. Она не обернулась.

– Не знал, что ты здесь бываешь, – тихо сказал Мирон.

Она лишь кивнула, не в силах оторвать взгляд от портрета.

– Я совершенно не разбираюсь в искусстве, поэтому и не хожу сюда. Все вот эти отрисованные кувшины, самовары, букеты. Красиво, но мне от них… никак, – пробормотала она. – Например, тот дуб в углу. Это выглядит ровно, цвета приятные, мазки вот выпуклые какие. Но мне он никак.

– Да, согласен, абсолютно бездарная работа! Автор явно был не в себе. Если правильно помню, он тогда еще подхватил какую-то хворь и неделю пролежал с больным горлом.

– Ты знал художника?

– Ну так, насколько вообще можно знать себя, вот как-то так и знал.

– Так это ты… – Ясна почувствовала, как ладошки взмокли от стыда, и больше всего на свете захотела отсюда исчезнуть, провалиться сквозь каменный пол. – Я не знала. Этот дуб, он на самом деле…

– Он ужасен, не надо, – перебил Мирон, глядя на изящные пейзажи. – Поверь, я абсолютно точно знаю, что не являюсь выдающимся художником, в отличие от мамы.

– Это ее картины? – спросила она взволнованно, совершенно по-новому глядя на изображения в галерее.

– Большая часть из них, да. Что-то наш род коллекционировал, покупали у заморских художников. Что-то нам приносили в дар. А где-то вот и мои… каракули. А там, посмотри, наша липовая аллея, – Мирон указал на небольшую картину маслом в широком багете, висящую в дальнем конце зала. – Я писал ее под крики какой-то дурной птички-истерички, вот там видишь в кроне черное пятно? Это, по моей гениальной задумке, она. Ворона, что ли… А что тебе здесь больше по душе?

– Мне эти портреты понравились, – чуть смущенно сказала Ясна. – Усы просто чудо! И этот мальчик… Какой-то он счастливый, славный. Словно ничто на свете его не тревожит, кроме лошадки и колючей травы.

– Да… – его голос, слегка грустный, прозвучал прямо за ее спиной. – Так и было. Думаю, именно поэтому мама и решила запечатлеть мое детство. Возможно, как напоминание мне взрослому.

У Ясны перехватило дыхание. Это – он? Вот это светлое чудо? Нет-нет, вот этот улыбчивый мальчишка точно должен был вырасти в такого же безмятежного, счастливого взрослого. Он же не мог стать уродливым монстром. Чудовищем, заточенным в стенах отчего дома, так нельзя… Буря из жалости, несправедливости и горя подкатила к горлу с такой силой, что слезы хлынули из глаз прежде, чем она успела их сдержать. Ясна отвернулась, сжимая кулаки, чувствуя, как по щекам катятся горячие капли. Весь ужас его десятилетнего заточения, вся боль украденной жизни светлого мальчика с лазурными глазами обрушилась на нее.

– Ясна, ты чего?.. – голос его стал тревожным. Он шагнул ближе.

– Зачем ты спрашиваешь? – прошептала она, сдерживая слезы. – Ты же и так всё чувствуешь.

Она знала, что он ощутит всю разрывающую душу жалость, это сожаление и горечь. И ему будет больно. Ей стало стыдно за свои слезы, за это унижающее его сострадание, такое явное и беззащитное. Ясна отвернулась, чтобы скрыть лицо, и ее взгляд упал на большое, покрытое паутиной зеркало в позолоченной раме. Оно ютилось между пейзажей закатов, дополняя композицию. Но с этого зеркала съехала кружевная салфетка, и теперь в пыльном стекле, как в мутной воде, отражались они оба.

Заплаканное лицо с красным носом встретилось с ней взглядом. Но там виднелся еще он. Мирон стоял сзади, склонив голову, и смотрел не на свое отражение, не на портрет того мальчика, а на нее. На ее сгорбленные плечи, на ее дрожащие пальцы, сжимающие юбки. Его уши бессильно опустились, глаза прищурены от немой боли, могучие плечи поникли. Ему было жаль не себя. Его душа, отраженная в этом мгновении, болела за нее. За ее слезы.

И тут Ясну осенило. Вот оно. Прямо здесь, в пыльном зеркале, она видела то самое отражение души, о котором писалось в книге! И в этот миг, под взглядом изувеченного жизнью чудища, глядевшего на нее с такой невозможной нежностью, в Ясне созрело самое безумное, самое отчаянное решение в ее жизни. «Он сам никогда не решится», – пронеслось в ее голове. «Он слишком строг к себе, чтобы взглянуть в “зеркало души”. Он предпочтет вечно гнить в этой шкуре, страдать, считая всё происходящее справедливой карой за ту ошибку с Агнессой. Но я-то вижу его… Я знаю, какой он! И если Мирон не сделает этого сам… значит, это сделаю я».

Той же ночью, когда в замке воцарилась гробовая тишина, а в коридорах давно не было слышно ни звука, Ясна отворила свою дверь. В руке она сжимала небольшой подсвечник, пламя которого отбрасывало на стены пляшущие тени. Сердце бешено колотилось, ноги всячески сопротивлялись. Она кралась по спящим залам, как вор, и, затаив дыхание, подошла к потайной щели в дубовых панелях. Холодный ключ блеснул в ее дрожащих пальцах. Скрип замка мастерской прозвучал оглушительно громко в ночной тишине.

Ясна проскользнула внутрь. Под тусклым огнем свечи она подошла к полкам, заставленным банками и склянками. Взгляд скользнул по аккуратным этикеткам, подписанным угловатым почерком. «Настойка окопника», «Эфир от мигреней», «Вытяжка розы алой»…

И тогда она увидела нечто особенное. Небольшой бутылек из темного стекла, стоявший в стороне, без какой-либо подписи. Она взяла его в руки. Бутыль был ощутимо тяжелым. Сквозь осторожно вскрытую пробку пробился терпкий, тягучий аромат – горькая полынь, душный сладковатый оттенок белладонны и нечто едва уловимое, почти сказочное, как запах старого будущего. Внутри, в темноте, жидкость мерцала перламутром.

Это точно оно. Дистиллят.

Горло сжало каменной хваткой. Руки задрожали. Она вспомнила его же слова: «…кого-то он убивал. Буквально». Это была гремучая смесь ядов и безумящих веществ. Один лишний глоток – и она может умереть в муках, так и не узнав, подействовало ли зелье.

Но… Она помнила его взгляд в зеркале. Взгляд, полный боли за нее. Вспомнила светлого мальчика с голубыми глазами. Вспомнила, как он слушал ее, спорил с ней, как молча оберегал, шутил, защищал. Он купил ее за мешок монет, да. Но за эти месяцы он отдал ей что-то неизмеримо большее – уважение, заботу, кусочек своего израненного сердца.

«Я знаю, какой ты внутри», – подумала