Червонец - Дария Каравацкая

– Я… Я сегодня в библиотеке нашла ту книгу. Из которой тогда выпал Червонец. Там была такая красивая фраза, что цветок словно зеркало, отражающее душу человека. Это так… поэтично.

Мирон отложил свой массивный столовый нож. Он смотрел на нее не мигая, и в его взгляде читалась какая-то внутренняя борьба.

– Это… не сравнение, Ясна, – тихо сказал он. – Это буквально.

– Как это… буквально? – Она смотрела на него, не понимая. – Зеркало души? Он что, душу отражает, как стекло?

– Да. Именно так.

– Давным-давно, – начал он с глубокого вздоха, понимая, что от ответа теперь не отвертеться, но слова все же давались ему с большим трудом, – болотные целители нашли цветок, не похожий ни на один другой. Алый, изумительной красоты!.. Позже он попал в руки одному мудрецу. Тот долго изучал его, пока не открыл удивительное свойство. При особом приготовлении эссенция Червонца позволяет… взглянуть на человеческую душу. Увидеть ее такой, какая она есть, без лести и прикрас.

Ясна замерла, боясь спугнуть его редкую откровенность.

– И… как он работает? Нужно просто сделать вытяжку, и всё, любуйся?

– Ха, если бы… – его смешок прозвучал неожиданно резко. – Впрочем, первые последователи мудреца так и думали. Но у них ничего не получалось. Червонец не может работать сам по себе, это скорее катализатор. – Он снова умолк, подбирая слова. – Видишь ли… Тот мудрец предположил, что растения можно собирать не только по их известным целебным свойствам, но и по… душевным ассоциациям. Каждое сильное воспоминание, каждая струна памяти и сердца… Она может быть связана с запахом, с образом какого-то растения. Если собрать такие травы, ассоциированные с самыми важными моментами жизни… И дополнить эту смесь эссенцией Червонца, прогнать через аппараты – получится особый дистиллят. «Дистиллят души». Самое настоящее зеркало.

Он произнес это с таким леденящим спокойствием, что Ясне стало не по себе.

– И как он… срабатывает?

– Ты видишь всю свою суть. – В его глазах вспыхнула горькая усмешка. – Одних он убивал. Буквально. Ибо многие из таких «душевных» растений были ядовиты. Ассоциации не исключают действия алкалоидов. Другие сходили с ума, не вынеся вида собственного уродства души, алчности, жестокости, прикрытого коварства… А кого-то он спасал от состояний куда более страшных, чем мое. Ментальных, телесных – разных.

Он снова замолчал, и Ясна задала тот самый главный вопрос, что огнем обжигал ее изнутри.

– Так почему ты еще сам не попробовал? Этот дистиллят.

Мирон поднял на нее взгляд, и в его глазах стояла такая бездонная боль, что ей захотелось отступить.

– Чтобы увидеть отражение всех своих ошибок? Увидеть ту сущность, что решила посягнуть, изменить мироустройство другого человека? Агнессе было хорошо в ее мирке. Платья, балы, смех, кокетство… Это была она. А я нагло решил, что имею право все это сломать и переделать. – Его голос сорвался, стал тише, но от этого лишь страшнее. – Или, может, увидеть то уродство, которое от эгоизма и тоски позволило мне купить за мешок монет год человеческой жизни? Давя на самое ценное ради надежды на общение! Ясна, я купил тебя! Купил у твоего же отца, все равно что вещь!..

Он с силой сжал полку камина, и дерево жалобно хрустнуло. Он ждал испуга, отвращения, гнева. Но Ясна лишь медленно выдохнула. В ее глазах не было ни страха, ни осуждения. Она все понимала. Только глубокая печаль билась в груди.

– Ради общения… За все эти месяцы, – негромко сказала она, – я чего только не надумала. Сперва ждала, что ты меня однажды разорвешь на части и съешь как голодный волк. Затем – что станешь проводить надо мной жуткие опыты в мастерской… Но чтобы просто… ради общения… – Она покачала головой, и на ее губах дрогнула горькая улыбка. – Такой мирный исход я не могла даже представить. Что ж, пусть так. Зато теперь я знаю свою цену.

Мирон смотрел на нее, гнев в его глазах постепенно угасал, сменяясь немым изумлением. Он видел не жертву, не напуганную девчонку, а женщину, которая смотрела в самую суть его чудовищности и… прощала?

– Ты предполагала такие вещи и оставалась здесь?

– В какой-то момент я поняла, что у тебя нет жестоких мотивов, иначе давно бы нашел подходящий момент… – задумчиво ответила Ясна, – у меня нет чутья, но я в какой-то момент ощутила, что ты не так страшен. Я не боюсь. А после этого осознания истинный мотив перестал меня остро волновать. По крайней мере, мне так казалось…

Но, несмотря на ее понимание ситуации, слова «купил тебя» все-таки повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Но вместо того чтобы обжечься, Ясна ощутила странное, щемящее облегчение. Цепь страха спала с ее шеи. Незримый поводок долга был так прост! И что теперь? Она молча смотрела на него, и сквозь горечь проступало здравое понимание. Долг отца… Он ведь давно перестал быть тем якорем, что удерживал ее здесь. Он растворился, как туман поутру, уступив место чему-то иному, куда более прочному и добровольному. Признание своей ценности в его глазах. Радость от умного, ироничного спора. Светлый восторг, когда он внимательно слушал ее советы по саду. Тепло его молчаливого присутствия в библиотеке… Это была не темница. Это был первый дом, где ее ум считали даром, а не изъяном.

Ясна не решилась продолжать беседу. Просто встала и вышла из зала. Ей необходимо было найти пространство, чтобы спокойно обдумать и принять все. Не здесь, не так.

Оранжерея, библиотека, светлица – всё это, казалось, отвлекало ее от размышлений. И ноги сами понесли ее по знакомым, продуваемым сквозняками коридорам в ту часть замка, которую она обычно обходила стороной, – в картинную галерею. Длинный зал, заставленный мраморными бюстами и увешанный полотнами в золоченых рамах, всегда казался ей безжизненным, парадным и чужим. Но сегодня ее тянуло именно в эту тишь, в это господство застывших образов.

Ясна медленно шла мимо пейзажей и натюрмортов, почти не видя их, перебирая в уме обрывки рассказа. Дистиллят души. Червонец. Собрать растения, связанные с самыми важными воспоминаниями… Ее ум, привыкший к логике травника, спотыкался об эту концепцию. Как чувства, как ассоциации могут обладать целительной силой? Это казалось ненаучным, почти суеверным. Но разве само его превращение было близко к науке?

Она проходила мимо писанного заката, дубовой чащи и полотна с большим пузатым самоваром, пока не набрела на стену с портретами. Мужчины, женщины, даже дети – столько неизвестных любопытнейших лиц. У этого были густые черные курчавые усищи. А эта дама в роскошных бусах с грустью