Невеста не из того теста - Екатерина Мордвинцева

Я развернулся от окна и твёрдым, мерным шагом, от которого гулко отдавалось в каменных плитах пола, направился обратно к своему столу. Пришло время отбросить эмоции, отбросить предубеждения и включить разум, острый и беспристрастный, как отточенный клинок. Пришло время провести собственное, тщательное расследование. И начать его нужно с самого начала, с того, с чего начался этот водоворот, — с Ясмины Гейтервус. И с того тёмного, запретного леса, в который она отправилась за помощью, которую я, по всей видимости, был обязан ей дать.

Мысль о промедлении была невыносима. Каждая секунда, проведённая в стенах академии в бездействии, отзывалась в висках навязчивым, унизительным стуком: «Слепец. Глупец». Воздух в кабинете, пропитанный приторным ароматом Марисы и горькой яростью Ясмины, стал мне ненавистен. Мне нужно было мчаться к источнику этой ядовитой правды.

Я не стал вызывать карету. Мне требовалась скорость, тишина и полная свобода от посторонних глаз. Выйдя в ночь, я свернул в самый тёмный угол внутреннего двора, где тени от высоких башен ложились гуще всего. Холодный ветер рвал полы плаща, предвещая непогоду. Идеально.

Сосредоточив волю, я позволил древней силе, дремавшей в крови, вырваться наружу. Кости рук и плеч с хрустом изменили форму, кожа покрылась прочнейшей тёмно-серой чешуёй, напоминающей полированный обсидиан. За спиной, разрывая ткань камзола, расправились мощные кожистые крылья.

Взметнувшись в воздух с глухим взмахом, что заставило задрожать стёкла в ближайших окнах, я набрал высоту. Лес, где обитала Вельда, лежал чёрным, бездонным пятном на горизонте. Я летел низко, почти касаясь вершин деревьев, позволяя ледяным потокам воздуха обжигать чешую. Это очищало разум. Внизу мелькали огоньки Дэрвуда, но я обходил их стороной, прокладывая путь напрямик, через спящие холмы и мрачные, безлюдные долины.

Но лес, казалось, защищал свою хозяйку. Когда я снизился, чтобы найти поляну, знакомую по прошлым визитам, воздух сгустился, превратившись в плотную, влажную пелену. Магический туман, неестественный и вязкий, окутал меня, искажая пространство. Деревья начали двигаться, их корявые ветви тянулись, словно живые щупальца, пытаясь схватить, опутать. Это была не просто иллюзия — я чувствовал, как древняя, дикая магия давит на крылья, пытаясь пригнуть к земле.

С рычанием, в котором смешались ярость и нетерпение, я выдохнул струю сжатого, раскалённого воздуха. Он не был огнём, но туман вокруг мгновенно испарился с шипением, а ветви, коснувшиеся меня, обуглились и отступили. Лес на мгновение затих, почуяв силу, превосходящую его собственную. Этого хватило, чтобы я увидел внизу ту самую зловещую поляну и низкую, почерневшую лачугу.

Я приземлился на краю поляны, с силой вонзив когти в сырую землю. Чешуя с тихим шелестом скрылась, кости снова приняли человеческую форму. Разорванный камзол я сбросил, остался лишь в тёмных штанах и сапогах, накинув плащ на обнажённый торс. Вид, должно быть, был устрашающий: разгневанный мужчина, появившийся из ночи и тумана, с горящими гневом глазами и дымящимся от остаточной магии дыханием.

Дверь в хижину Вельды была закрыта. Я не стал стучать. Я толкнул её, и та, с оглушительным, многотонным скрипом, словно протестуя до последнего, подалась внутрь.

Воздух ударил в нос — густой, сладковато-тленный, с примесью сушёных трав и чего-то металлического. Вельда сидела за своим столом, что-то растирала в ступе. Она не вздрогнула, не обернулась. Казалось, она ждала.

— Опоздал, дракон, — проскрипела она, не отрываясь от своего занятия. — Сейчас приемные часы для утренних червей. У старухи график.

— Мы будем говорить сейчас, — мой голос прозвучал низко и громко, заставляя дрогнуть пламя сальных свечей. Их чадный дым стелился по комнате, смешиваясь с паром от моего дыхания.

— Буду-буду, — она буркнула с издевкой, наконец повернув ко мне своё морщинистое, как печёное яблоко, лицо. Её маленькие, чёрные глазка блестели в полумраке. — Все хотят с Вельдой поговорить. Все такие важные, такие спешные. А старуха что? Должна пыль с ног сбивать? Проваливай! Не до тебя.

Шагнул вперёд, и пол подо мной жалобно скрипнул. Я положил на стол между нами небольшой, но тяжёлый кожаный мешочек. Он упал с глухим, многообещающим стуком.

— Я не прошу. Я покупаю, — сказал я, и в голосе моём не было ни капли просьбы, лишь стальная воля. — Правду. Всю. О мисс Гейтервус. О том, что ты с ней сделала.

Она с притворным безразличием потянулась к мешочку и развязала его. Три самоцвета, извлечённые из самой глубины родового хранилища, лежали на грубой древесине. Камни Сердца Вулкана. Они пульсировали тусклым, глубоким багровым светом, словно в них всё ещё билась жизнь древней магмы. Свет озарял связки сушёных жаб под потолком и банки с мутными жидкостями, делая их ещё отвратительнее.

Вельда замерла. Её дыхание на мгновение прервалось. В её глазах вспыхнул тот самый хищный, алчный огонёк, на который я и рассчитывал.

— Хм… — она протянула длинный, с фиолетовым ногтем, палец и дотронулась до одного из камней. От её прикосновения самоцвет вспыхнул ярче. — Неплохо. Очень даже неплохо. Драконы знают толк в сокровищах, это да. — Она оторвала взгляд от камней и уставилась на меня. — Но правда, дракончик, бывает разной. Горькой. Колючей. Той, что сжигает изнутри. Уверен, что хочешь её купить?

— Я заплатил, — не моргнув глазом выдержал её взгляд. — Теперь твоя очередь.

Она тяжело вздохнула, словно делая мне величайшее одолжение, и сунула самоцветы в складки своего грязного платья.

— Ладно. Правда. Сидела тут у меня твоя бывшая невеста. Вместе с той, Вандергрифт. Та была вся в червях — дешёвое приворотное зелье Локвуда въелось в душу, как ржавчина. Вытащила гадину. А с твоей… — она покачала головой, и её седые, жирные пряди затрепетали. — С твоей Гейтервус была интереснее работа. На ней были оковы.

И она выложила всё. Без прикрас, с циничной откровенностью палача. Про медальон — не просто оберег, а тюрьму для души. Про ритуал подавления, что превратил её естественную магию в пустышку. Про второе, более изощрённое заклятье, которое затуманивало разум, заставляя сомневаться в самой себе, в своих чувствах, в истине. И про то, как она, Вельда, сорвала эти печати, взяв в плату сам медальон — этот «шедевр чёрного искусства, любовь, порабощение и обман в одной оправе».

С каждым её словом во мне нарастала буря. Это была не просто ярость. Это было всепоглощающее чувство глубочайшего, постыдного провала. Я, Рихард де Сайфорд, позволил себя