Я с тобой не дружу - Саша Кей

– Сонь, приехали.

Я смотрю на Рэма недоуменно, и только потом дотумкиваю, что мы уже какое-то время стоим перед моим подъездом.

– Пока? – севшим голосом не то прощаюсь, не о чем-то спрашиваю я, хватаясь за ручку дверцы.

Рэм беззлобно хмыкает и наклоняется, чтобы отстегнуть ремень, про который я забыла. А потом…

Скотским образом и опять без спроса целует, загоняя мою душу куда-то в пятки. Целует нежно, ласково. Я чувствую себя самой хрупкой девочкой на свете.

Здравые мысли улетучиваются из головы.

Влюбленная дурочка как есть.

А Рэм ерошит мне и без того торчащие в разные стороны волосы и выходит из машины, открывает дверь и протягивает руку. Во рту пересыхает, будто это какой-то ритуал. Я вкладываю пальцы в горячую сухую ладонь и молча позволяю себя проводить до квартиры. У двери меня чмокают в нос:

– А вот теперь – пока.

Я в таком раздрае, что просто киваю. Звеню ключами и не оглядываясь шмыгаю внутрь. И тут же заглядываю в глазок.

Рэм, который очевидно догадывался, что я так сделаю, машет мне рукой и только после этого спускается по лестнице, а все-таки исполняю свое желание и стучусь головой об дверь.

– Сонь, какое лучше? – кричит из своей комнаты мама.

Тяжело вздохнув, плетусь к ней. Сейчас мне не до контактов с родаками, но мама же не отстанет.

А в спальне родителей бедлам.

Два чемодана стоят, раззявив свои пасти, а мама трясет шмотьем.

– Черное или синее? – спрашивает она, поочередно прикладывая к себе вешалки с платьем.

Собственно, оба платья хороши, но я больше люблю черное и давно канючу, чтобы мне разрешили его поносить.

– Синее, – из вредности отвечаю я, но маму не проведешь.

Она хмыкает и уверенно вешает его обратно в шкаф, бросая на чемодан черное.

– И куда тебе вечернее платье потребовалось? – для проформы спрашиваю я, потому что от меня явно ждут этого вопроса.

– Папу позвали на какую-то крутую сходку в парк-отель. Едем на два дня, – мамин голос полон энтузиазма. – Хочешь с нами?

– Ну уж нет, – открещиваюсь я. – Пенсионерский отдых – это по вашей части.

– Ну тогда за тобой присмотрит Рэм, пока нас не будет, – по-моему мама нисколько не расстроилась, что я не потащусь с ними. Кому нужны дети-подростки, правда?

И тут до меня доходит.

– Что? С какого дуба? Я взрослая! Два дня проживу без надзора!

– А чего это ты заволновалась? – прищуривается родительница. – Всегда так было, а теперь, что не эдак?

Мама, если б ты знала, что Рэм и есть первейшая угроза…

– Просто мне уже не пятнадцать, и вы уезжаете не на две недели. И потом, что значит присмотрит?

– Кто присмотрит? – это папа приходит на мои вопли с кухни, где он отсиживается, пока мама громит шкафы.

– Рэм, – пожимает плечами мама.

– Я против! – в один голос возмущаемся мы с папой.

Глава 46. Рэм

Я, походу, не в порядке.

Чтобы проветрить голову даю пару кругов по городу, и в итоге все равно нахожу себя под окнами на Красноармейской.

Ума нет, считай калека.

То харю тянет лыба, как вспомню Сонькин вопль про стесненяшки, то накатывает мрачняк, когда мозг подбрасывает варик, что завтра дорогая подруженька придет в себя и пошлет меня лесом.

Ну по чесноку я не должен был выкидывать подобный финт.

Да блядь!

Ну я же живой!

И я ни хера ни о чем не жалею.

Ну кроме того, что я не смог выполнить произвольную программу.

Соне я об этом, конечно, не скажу, но при любой возможности я проверну эту хрень еще раз. До сих пор в ушах стоят ее стоны. Это, блядь, как дополнительные звезды на погоны.

Правда, я нехило труханул, когда она смылась в ванную и там заперлась.

И когда в тачке молчала, тоже пиздец был. Реально ощущение, что над шеей зависла гильотина. Учитывая, что Жданову я знаю неплохо, страшно представить, что она там сейчас себе в голове понакрутит. Нельзя отпускать ее без каких-нибудь аргументов в мою пользу.

Только поцелуй, призванный заставить Соню подумать обо мне в нужном ключе, запаляет меня самого так, что в штанах становится тесно.

Я, как идиот, снова торчу у Сониного дома и пялюсь на окно ее спальни, в котором только что погас свет.

Бляха-муха, и как это девчонки верят, что парни под окнами предаются романтическим мечтам? Ну дурь же страшная. Я вот представляю, как Соня снимает джинсы, я наклоняю ее и засаживаю между разведенных ног. И пусть мне кто-то скажет, что это ненормально.

Ненормально, когда ширинка вот-вот лопнет.

Как пацан. Это пиздец.

И при этом меня шарашит, что это же Соня!

Как можно мечтать грязно ее оттрахать, когда у нее такие родные глаза? Меня до сих пор клинит, что она – это, сука, табу.

Я его уже нарушил наполовину. А в мыслях – до конца и много раз.

Как я к этому пришел? Перешагнул через собственные правила?

Сам над собой посмеиваюсь. Оказывается, иногда приоритеты расставляются сами собой. Идиот, конечно. Надо было раньше соображать.

И, как это ни бесит, Воловецкая права.

И как ее такую умную Демон терпит? Ослеп, наверно, от ее прелестей.

Да я и сам нездоров.

Как я ни пытаюсь призвать себя не думать о голой Соне, не вспоминать ее вкус, ни хуя не выходит. Не после сегодняшнего. Кровь закипает сразу и бьет точно в пах. Жидкая лава заполняет каждую клетку, программируя мою ДНК на Жданову. Голову теряю на первом же вдохе.

Подозреваю, что у девчонок это как-то все по-другому происходит.

Может, и к лучшему, что она не представляет, что со мной творится. Жданова просто еще не в курсе, что может вить из меня веревки.

Если посмотреть правде в глаза, то всегда могла.

Я помню тот чумовой закат, который я, еле живой с перепою, потащился смотреть ради Соньки на крышу заброшенного станкозавода. Я тогда Демона послал к черту, потому что встать с кровати не мог после днюхи Дана, а ради Ждановой соскребся.

Полумертвый от похмелья я сидел по-турецки на грязной крыше в обнимку с бутылкой минералки и смотрел, как на фоне оранжево-красного зарева, опускающегося за реку и расплавляющего свой огонь в воде, Соня танцует в длинной, похожей