Мой найдёныш - Лена Тулинова

скатиться… Найдён что-то не привык спать на всяких лавках, да ещё таких уютных. Но поезд мерно постукивал, покачивал, убаюкивал, и, Найдён уснул… он спал, вздрагивая, чутко шевеля ноздрями во сне и иногда шёпотом повторяя имя, которое странным образом успокаивало и давало надежду, что путь будет не таким уж мучительным.

Леся, Леся… Ле-ся.

Идти вдвоём или сидеть у берега пруда — всё это не казалось теперь испытанием. Быть запертым в одном маленьком купе с ним — вот что испытание, искушение, и наутро оно вернулось, едва Леся открыла глаза. А может, и не утро это было вовсе, а пасмурный день. Поезд ехал и ехал, и за окном мелькали деревья, поля да изредка домики, а на соседнем лежаке спал Найдён. Рубашку он снял, и на виду было худое жилистое тело, всё в мелких шрамах. И что-то детское жило в его лице, в слегка нахмуренных светлых бровях, в забавно сложенных губах. Уж не целовался ли он там, во сне?

— Бертран…

— Что, Метсаннеке?

— А когда мы спим, клинки тоже спят?

— И да, и нет. Мы же не существуем.

— И они… его деды… они тоже?

— Что — тоже?

— Они тоже не существуют?

— Тоже. Они — всего лишь духи, тени. Предки. Но без них невозможна магия.

— Бертран… а Найдён светлый ворожей или тёмный? У него же два клинка.

Бертран помолчал, а потом сказал:

— Ты не так понимаешь магию. Когда-то и Травина не так понимала. А как я ей рассказал — она страшно обиделась. Хотел бы я… хотел бы я не рассказывать! Но что Травина, Метсаннеке, если даже оба деда твоего найдёныша не могут этого понять?

— Чего именно?

— Магия не белая и не чёрная, и даже не серая. Она обоюдоострая, как вот…

Леся ощутила, как серая змейка сползает с её кожи и становится кинжалом. Лезвие с двух сторон смертельно острое, такое, что взгляду страшно порезаться.

— Я долгое время скрывал от твоей мамы, что я маг. Отметины у меня не было, а мой дед… по большей части я носил клинок в ножнах. Все считали меня воином.

— Я тоже думала, что ты воин, — ворчливо заметила Леся. — А можно, я тоже буду носить тебя в ножнах?

— Не беспокойся, я и так у тебя ненадолго, — ответил Бертран, — когда вы будете в безопасности, я исчезну. Так вот, про обратную сторону магии… Вот если ты некромант, можешь человека к жизни вернуть. Душу его в тело заставить вернуться. А можешь и наоборот — забрать себе жизнь, а тело пустым сделать. Есть такие некроманты, что ещё и заставляют это пустое тело бродить по свету, людям жизнь портить. Паланг из таких, чёрный клинок Найдёна. А Ставрион, светлый клинок, из первых, из белых некромантов, которые по-настоящему воскресить могут. При некоторых… условиях, конечно. Если у человека тело уж гнить начало — ничего хорошего тогда не выйдет, понимаешь?

— Понимаю, — прошептала Леся. — Но причём тут две стороны?

— А на самом деле и тот, и другой могли при жизни и отнимать жизнь, и дарить. Но пользовались только чем-то одним. А я вот серый некромант. И ни того, ни другого не приветствую. Могу с духами мёртвых говорить, могу узнать других ворожей да колдунов, могу предка в виде клинка с собой носить. И умею то, что другие некроманты могут — но только не делаю.

Леська только плечами пожала.

— Но у целителей нет обратной стороны, — сказала она неуверенно. — Целители — они исцеляют. Не творят зла, не убивают людей, не вредят им.

— Целители забирают себе чужую боль, — произнёс Бертран наставляюще, — а могут её и отдать.

Леся некоторое время молчала-помалкивала, в окно глядя, потому что ей страшно стало представить. Как это — отдать?

— Ты можешь забрать боль, а можешь и причинить её, сделать так больно, как никто, кроме целителя, не сумеет. Только ты знаешь, что такое боль. По-настоящему знаешь. Ты её чувствуешь, ты её приглушаешь, человеку дышать и жить даёшь. Не чудо ли? Но всегда помни, что есть и другая сторона этой твоей ворожбы. Я уж молчу о более очевидных отравах да ядах, о том, что стоит целителю перепутать или переложить чего-то, как его снадобье принесёт вред. И помни ещё одно: на той, другой стороне, копится всё то, что не израсходовано тобой. Не расходуешь тёмное — оно и копится. Не расходуешь светлое…

— Это очень уж мудрёно звучит! Постой, Бертран, а… травничество? Если я помогаю прорасти ростку, то я и…

— То ты и уничтожить его можешь.

— Его и так легко уничтожить, — возразила Леся.

— Но ты можешь враз превратить целое дерево в труху.

— Но отметина…

Леся невзначай коснулась лица.

— Она у тебя болит, когда исцеляешь, да? Вот там и копится твоя боль. А теперь я скажу тебе то же, что сказал твоей маме… про отметину.

Но Бертран не успел продолжить. Поезд тряхнуло, раздался истошный гудок. И потом, видимо, машинист ударил по тормозам. Остановка была такой резкой, что Найдён скатился со своего лежака, да и Леся еле удержалась.

— Что-то случилось? — вскрикнула она.

А Найдён и спрашивать не стал, и кричать тоже. Он уже вскочил на ноги, растрёпанный после сна, и в обеих руках было по мечу.

ГЛАВА 13. Горячий след

А чуть ранее вот что было.

Арагнус пустил кобылу скакать наобум, и скоро пролетел Дубравники насквозь. Проклиная через сжатые зубы бабу-колдунью, собиратель нещадно пришпоривал несчастную лошадь, но злость не проходила.

Он. Проиграл. Бабе. Да не боевому магу в юбке — целительнице. Ему казалось, что все собранные души магов, что гнездились в его теле, смеются над ним. Но пуще всего Арагнус гневался на то, что она в селении оказалась одна. Одна! Не пахло больше там чужой ворожбой, а значит, зря он в Дубравники эти свернул.

Где теперь искать обладателя чёрного клинка, да девчонку эту глупую?

— Ааааа! — хрипло закричал Арагнус, глядя в синее-синее небо.

Вот так, без слов, потому что какие уж тут слова? Злость выжигала нутро дотла и не оставляла сил на погоню. К вечеру лошадь его еле брела — пришлось остановиться. Только покинув седло, Арагнус понял, как устал сам. Куда там кобыле!

Он поискал в себе дар целителя, но ни один целитель отродясь не исцелял себя. И дар не откликнулся, остался глух к призыву нового хозяина. Тогда, недобро ухмыляясь, Арагнус решил использовать на восстановление сил несколько ненужных ему душ. Пообедать как следует. Уж