Мне уже не больно - Лили Рокс

— Яблоки кислые. Скушай, внучка, сгниют же! — продолжала она, протягивая мне очередное яблоко, которое я с неохотой, но принимала.

— Бананы… Вот что в этих бананах? Картошка вареная с сахаром! — добавляла она с легким смехом, но каждый раз настаивала, чтобы я съела и бананы, и другие фрукты, которые оказались на нашем столе. — Выручай, Дашенька. А то деньги на них зря потратила!

Тогда я этого не понимала. Мне казалось, что бабушка просто была разборчивой и капризной в еде. Она отказывалась от всего, что я ела с аппетитом, и всегда находила причины не есть мясо, фрукты или что-то еще, что требовало большего времени на приготовление.

Я не видела, что за ее словами скрывалась простая истина — она хотела отдать мне все самое лучшее. Она экономила на себе, чтобы я ни в чем не нуждалась. Ее отказ от мяса или фруктов был не капризом, а заботой. Но тогда, будучи ребенком, я принимала это как данность, как что-то нормальное. Я не понимала, что она ставила меня на первое место, а сама довольствовалась самым простым, чтобы мне было лучше.

После того как бабушка оформила меня в школу, мы отправились на рынок за одеждой. Но прежде чем туда попасть, мы обошли добрый десяток магазинов. В каждом из них бабушка сначала оживленно улыбалась, когда видела что-то подходящее, но стоило ей взглянуть на цену, как эта улыбка мгновенно исчезала с ее лица. И тут же начинался поиск недостатков: то цвет "слишком темный", то "слишком маркий", то ткань "чересчур мягкая", то наоборот — "грубая". Нитки вечно "торчат", строчки кривые. Она находила сотню изъянов, чтобы оправдать отказ от покупки.

В конце концов, бабушка решила, что на рынке и выбор больше, и сторговаться можно. Но и там мы обошли множество палаток, прежде чем она, торгуясь чуть ли не до скандалов, купила мне обувь, пару блузок, несколько юбок и серую кофту.

Бабушка выглядела довольной своими покупками, но мне казалось, что ее радость была больше от того, что удалось сэкономить. Торчащие нитки она аккуратно обрезала дома, юбку подшила, оставив запас, чтобы потом можно было легко распороть шов и удлинить ее по мере моего роста. А кривые швы она вообще не считала проблемой, весело добавив: "Косорукие иностранцы и дорогие, и дешевые вещи шьют одинаково косо".

Тогда я воспринимала это как ее привычку — находить недостатки в вещах и выбирать самое дешевое. Но в глубине души я понимала: бабушка старалась ради меня. Она делала все, чтобы у меня было все необходимое, даже если это значило, что ей придется растянуть каждый рубль.

В школе все складывалось как-то странно. Я не была бойкой, не умела находить общий язык с одноклассниками, и отвечала на их вопросы односложно, так что интерес ко мне угас почти сразу. Постепенно я стала невидимой — сидела за своей партой одна, словно прозрачная, незамеченная ни учениками, ни самим временем. На переменах я тоже была одна: либо медленно блуждала по коридорам, прячась от всех, либо стояла у окна и смотрела, как другие дети играют на школьном дворе. Их радость, смех, оживленные разговоры — все это казалось настолько далеким, словно существовало в другой реальности, параллельной моей.

Учительница, Валентина Григорьевна, была молодой и казалась доброй, но даже ее попытки достучаться до меня были тщетны. Иногда я видела, как ее губы шевелятся, но звуков я не слышала, словно ее голос не мог прорваться сквозь невидимый барьер между мной и окружающим миром. А когда звук все-таки доносился, слова не складывались в предложения, они звучали бессвязно и не имели смысла, будто это был другой язык.

Когда она задавала мне вопрос, я не сразу понимала, что обращаются ко мне. Я медленно вставала со своего места, молча смотрела на нее, шевеля губами, но ничего не произносила. Мое тело было там, в классе, но сознание блуждало где-то далеко, словно я существовала в другом измерении. Я чувствовала себя пустой, отключенной от всех.

На задания я не реагировала. Вместо того чтобы переписывать с доски, я бездумно выводила в тетради домики и человечков. Это было единственное, что приносило мне хоть какое-то ощущение занятости, позволяя на время отвлечься от внутреннего хаоса. Мне казалось, что рисование — это моя попытка схватиться за что-то реальное, когда все вокруг распадалось на куски.

Однажды в классе произошло то, что привлекло внимание всех — в окно залетела птица. Она, отчаянно хлопая крыльями, металась по кабинету, пытаясь вылететь обратно. Одноклассники закричали, кто-то вскочил со своих мест, кто-то начал махать руками, пытаясь согнать ее на свободу. Птица, в панике, ринулась к другому окну, но не заметила стекло и ударилась о него с оглушительным стуком. Ее маленькое тело беспомощно скатилось вниз, упав замертво на пол.

В классе воцарился хаос. Дети визжали, кто-то всхлипывал, кто-то подбежал к учительнице. Все были в шоке от того, что только что произошло. Но я сидела спокойно, не отреагировав на это. Меня словно это не касалось, будто происходило что-то совершенно обыденное, не требующее моего участия.

— Даша, а тебе не страшно? Ведь это прямо в твоем кабинете случилось! Когда ученики наконец успокоились, кто-то из них повернулся ко мне и с недоумением спросил:

Я только пожала плечами. Мне было все равно. Все, что происходило вокруг, казалось таким чужим и далеким, что не вызывало во мне ни страха, ни эмоций.

Со временем, неудивительно, что учительница вызвала бабушку в школу. Она тихо и осторожно объяснила ей, что, возможно, мне будет лучше в коррекционном классе. Я не поняла, что это значит, но по выражению лица бабушки стало ясно — что-то плохое.

— Вы понимаете, что пережила девочка? Ее родители сгорели заживо. Она каждую ночь кричит во сне, будто горит вместе с ними, — бабушка говорила с дрожью в голосе, стараясь поймать взгляд Валентины Григорьевны. — Вы ведь педагог, Валентина Григорьевна. Вы понимаете, что она не глупая. Она хорошо училась в прежней школе, умеет читать, писать, считать. Посмотрите ее тетрадки. Это не ее настоящие результаты, просто сейчас у нее очень сложный период. Пожалуйста, не отказывайтесь от нее, дайте ей шанс. Я уверена, что у вас получится ее вытянуть.

Учительница, хоть и с неохотой, в конце концов, согласилась с бабушкой. Меня оставили в том же классе, и я вернулась к своей привычной роли невидимой ученицы, живущей в своей, отгороженной