Мне уже не больно - Лили Рокс

Виновата в их смерти

Все эти воспоминания пронеслись во мне, заставив сердце сжаться от боли. Вадим сидел рядом, но казался словно иллюзией. Я чувствовала, как будто раздвоилась: одна часть меня была здесь, в комнате, рядом с ним, а другая — где-то далеко, за пределами этого мира, в прошлом, где я снова и снова наблюдала за событиями, которые не могла изменить.

— Прости меня, — прошептала я, поглаживая немую деревянную фигурку, словно это была рука бабушки. Сухая, морщинистая, как в те последние дни, когда она старалась улыбаться, скрывая боль. — Я так виновата перед тобой. Если бы не я, ты бы еще пожила. Я никогда не ценила тебя так, как ты того заслуживала.

Слова вырывались тяжело, как будто давили на грудь. Я закрыла лицо руками, стараясь спрятать глаза от Вадима. Я не хотела, чтобы он видел мою слабость, мои слезы. Он может радоваться — все, что он говорил, оказалось правдой. Я действительно виновата во всем. Это из-за меня любимые люди ушли. Бабушка, мама… Я всегда делала не так, как нужно. Я виновата в их смерти.

* * *

Остальные фигуры быстро заняли свои места на доске. Моя рука почти автоматически расставляла их, как будто это был уже привычный, бессмысленный ритуал. Я даже не смотрела на них — просто двигала по клеткам.

Рядом с моей фигуркой я поставила Лану. Так получилось, что она сейчас ближе ко мне, чем кто бы то ни было. Я никогда не думала, что это произойдет, но она стала тем единственным человеком, которому я могу хоть немного доверять. Пусть ее жизнь полна хаоса и болезненных решений, пусть она сама порой бывает непредсказуемой, но в этом хаосе я нашла что-то похожее на поддержку. Она не задает лишних вопросов, не лезет в душу, но просто есть рядом, и этого достаточно.

— Лана, — прошептала я, глядя на деревянную фигурку, которую только что поставила на доску. — Даже если ты не знаешь, ты мне важна.

Чуть дальше я поставила две фигурки — Альбину и Пашу. Они стояли на некотором расстоянии друг от друга, словно и не знали, что находятся на одной доске. В реальной жизни они бы точно не радовались такому соседству.

Альбина… когда-то она была моей лучшей подругой, той, с кем я делила все. Мы всегда были вместе — в школе, на улице, дома, но после всего, что со мной произошло, вряд ли бы она теперь захотела даже подойти ко мне. Все стало другим, и наша дружба канула в прошлое.

А Паша… О нем сложно говорить.

С Альбиной мы сблизились из-за одного случая, который едва не стоил мне вылета из школы.

Как-то на перемене я стояла у окна, наблюдая за тем, как снег падал на землю. Белое на белом. Хлопья снега кружились в воздухе, медленно опускаясь на чистую, нетронутую землю. Это зрелище всегда действовало на меня успокаивающе, как будто за окном был другой, безмятежный мир, куда не могли проникнуть ни страх, ни боль.

Белое на белом. Идеальная, спокойная картина, в которой не было места для хаоса и крови, которые поселились в моей жизни. Белое на белом всегда казалось лучше, чем белое на красном — красном, как пламя, как кровь, как пожар, который забрал у меня все. Это был единственный момент, когда я чувствовала себя хоть немного защищенной от того, что происходило внутри меня.

Снег скрывал все — мои мысли, мои чувства, мое прошлое.

— Эй, ты, долбанутая лопатой! — послышался чей-то голос за спиной. Я не сразу поняла, что это обращение ко мне, и продолжала смотреть в окно, погруженная в свои мысли. — Ты не только тупая, но еще и глухая. Кто еще мог бы родиться у алкашей! — это была Альбина, крепкая, сбитая девчонка с вихрастой шевелюрой, сидевшая через две парты от меня. — Сгорели алкаши, туда им и дорога. Жаль, что тебя с собой не прихватили.

Ее слова прозвучали словно удар.

— Это неправда! — мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Они не алкаши!

— Алкаши, алкаши! — Альбина уперлась взглядом в меня, словно ей доставляло удовольствие повторять это. — Наша училка сама моей маме говорила. Они с ней подруги. Сидели на кухне, пили чай, а я все слышала. И по телеку про этот пожар показывали, я видела!

— Они не алкаши! — с криком я подскочила к ней, захлестываемая волной гнева. Стоявшие рядом ребята отпрыгнули в стороны, не ожидая от меня такой реакции.

— Алкашка, мать твоя — алкашка! Алкашка-конченая и пьянь тупая! — продолжала орать Альбина, не отступая ни на шаг.

Глаза заволокла пелена слез. Я больше не могла сдерживать гнев. В ярости я схватила Альбину за предплечья и толкнула ее, но она, ловко вывернувшись, перехватила мои руки. Мы сцепились, но я, навалившись всем корпусом, вжала ее в стену, чувствуя, как мое сердце бешено колотится в груди.

Слезы застилали глаза, но я больше не могла остановиться — все, что накопилось, выплескивалось наружу.

Альбина резко ударила кулаком в бок. Но боли я почти не почувствовала — обида и гнев полностью захватили меня. Я откинула голову назад и, собрав всю силу, резко подалась вперед. Затылок Альбины глухо ударился о стену, и в тот же миг что-то брызнуло мне в глаза.

Альбина заскулила, ее губа была разбита, а на подбородке и воротничке белой блузки проступила яркая алая кровь. Она подставила руку, сплюнула в нее сгусток крови и выбитый зуб. Потом молча вытерла руку о штаны и, не говоря ни слова, пошла в сторону столовой, тяжело волоча ноги.

Я стояла, застыла на месте, глядя ей вслед. Я не хотела этого. Честно, не хотела, но все зашло слишком далеко.

Ребята наперебой бросились рассказывать учительнице, как я неожиданно озверела и набросилась на Альбину без всякой причины. Валентина Григорьевна, глядя на меня с укором, выслушала их, а потом прочитала мне длинную нотацию о том, что агрессию нужно контролировать, особенно в таких ситуациях. Я слушала ее, но слова казались пустыми, они не доходили до меня, как будто я была за стеклом.

Минут через тридцать в школу приехала мать Альбины. В это время шел урок, но она все равно зашла в класс и попросила у Валентины Григорьевны разрешения вывести нас с Альбиной в коридор, чтобы я могла извиниться перед ее дочерью.

— Ты невоспитанная, ужасная девочка с дурной наследственностью! Ты опасна! Опасна для нормальных детей! — ее пальцы вцепились мне в