Мне уже не больно - Лили Рокс

— А потому что они это только в определенные часы устраивают. Вечерняя толпа, рекламные фишки, во как, — объяснила Альбина с видом знатока.

— Ты пойдешь со мной? — с надеждой в голосе спросила я.

— Хотела отказаться… но теперь, видимо, придется идти, — угрюмо проворчала Альбина, словно ее вынудили принять самое ужасное решение в жизни.

За две недели до Нового года в торговом центре кипела жизнь. Люди с тяжелыми пакетами наперевес торопились от одной витрины к другой, ловя скидки и выбирая подарки, будто каждая минута была на вес золота. Очереди у касс напоминали бесконечные змеящиеся линии, а воздух был наполнен нервным шепотом, звонками телефонов и резкими, порой раздраженными разговорами.

Толпы покупателей, словно муравьи, двигались между магазинами, создавая неумолимый гул. Мерцали огоньки гирлянд, на каждом шагу пахло чем-то сладким или пряным, добавляя атмосфере предновогоднего безумия. Казалось, что этот хаос был главным символом праздника, где каждый был занят только своими заботами, забыв о тех, кто находится рядом.

Я стояла посреди этого хаоса, чувствуя себя максимально неуместно в своем нелепом белом балахоне, к которому сзади были прикреплены крылья с настоящими перьями. Смешно и жалко. Крылья шуршали при каждом шаге, а длинный подол мешал свободно двигаться.

Неподалеку маячила Альбина, и ее щеки пылали еще сильнее, чем обычно — то ли от жары, то ли от напряжения. Даже под светлыми крыльями и в нелепом белом балахоне она выглядела так, что вряд ли кто-то решился бы подойти. Ее взгляд, обычно веселый и лукавый, сейчас был мрачным, а напряженные губы сжаты в тонкую линию, словно она готовилась к бою, а не раздавала флаеры.

Ее массивная фигура, вечно взлохмаченные волосы, сквозь которые пробивались пару торчащих перьев, и эти дурацкие крылья — все это делало Альбину похожей на неуклюжего, но очень опасного «ангела-терминатора». Она будто несла в себе какую-то грозную силу, и, если бы кто-то решился бросить ей вызов, ему явно не поздоровилось бы.

Я усмехнулась, когда мои мысли подтвердились. Альбина уже схватила за шкирку какого-то паренька из нашей школы и яростно шептала:

— Скажешь кому, что видел меня, урою! — голос ее был угрожающе тихим, но я видела, как пацан побелел от страха.

Да и флаера Альбина раздавала с таким выражением лица, будто говорила: «А ну, попробуй не взять!» И люди брали, хоть и с опаской. Даже те, у кого в обеих руках были сумки, увидев ее решительный взгляд, быстро перекладывали свою ношу, чтобы освободить руку для флаера.

Никто не хотел спорить с «ангелом-терминатором», и, забрав бумажку, торопливо шли дальше, чтобы, сделав пару шагов, выбросить ее в ближайшую урну.

Я смотрела на все это и никак не могла понять, зачем магазинам вообще нужны эти посредники — не проще ли сразу отправить все флаеры в мусорку? Им бы это обошлось дешевле и быстрее, чем гонять нас по торговому центру с этими бесполезными бумажками, на которые никто даже не смотрит. А еще ведь и деньги платят…

Но как бы там ни было, через пять дней я, наконец, получила свои деньги. Держа их в руках, почувствовала одновременно облегчение и гордость за то, что смогла собрать нужную сумму. Сразу отправилась в ювелирный магазин и купила Паше ту самую позолоченную цепочку с кулоном в виде сердечка, которую давно приметила. Теперь, держа аккуратную коробочку в руках, я с нетерпением представляла, как Паша откроет ее и обрадуется.

Новый год я всегда терпеть не могла, и причин для этого у меня хватало. Каждый раз на меня накатывала тяжелая, разъедающая тоска, словно все горести прошлого вновь оживали. Бабушка каждый раз старалась меня отвлечь: украшала дом, готовила праздничный ужин, рассказывала что-то веселое, но ее усилия не приносили плодов.

Однако этот Новый год был другим. Я впервые ждала его с нетерпением. Каждый день я считала часы и минуты, предвкушая не только праздник, но и Пашин приход. Последний день года тянулся бесконечно, я металась по дому, буквально изводясь ожиданием.

Вскоре раздался звонок, заставивший внутри меня все сжаться в тугой комок. Паша пришел. Он был раскрасневшийся от мороза, пахнущий холодным зимним вечером и с той самой улыбкой, от которой у меня внутри все замирало. Я провела его в свою комнату, где бабушка заботливо накрыла для нас скромный, но уютный стол.

Выкинул меня из своей жизни

Когда мы оказались внутри, я вдруг почувствовала острую неловкость. Обстановка, которая всегда казалась мне такой привычной, теперь казалась убогой и стесненной. Простые обои, старый ковер, потертые стулья — все это внезапно бросилось в глаза, заставив меня почувствовать себя неловко перед Пашей.

Мебель в комнате была древняя, возможно, даже дореволюционная, с ободранными краями и царапинами на паркете, которые словно хранили память о прошедших годах. Краска на стенах местами облупилась, а кровать была покрыта старым, залатанным покрывалом, которое бабушка аккуратно подкладывала уже не первый год. Но, несмотря на это, Пашу, похоже, ничто не смущало. Он был таким же веселым и беззаботным, как всегда.

От его легкости и простоты мне немного отлегло на душе. Мы сидели и разговаривали обо всем и ни о чем, смеялись над мелочами, словно мир вокруг нас не существовал. Потом, собравшись с духом, я показала ему свои рисунки, немного нервничая.

Паша внимательно разглядывал каждый рисунок, иногда задавая вопросы и делая замечания. Он погружался в детали, словно старался понять, как я вижу мир. Потом его взгляд остановился на тех работах, которые я стеснялась ему показывать. Это были портреты Паши — каким я его постоянно видела, замечая мельчайшие черты его лица. На одних он был веселым, на других задумчивым, иногда с заправленной за ухо прядью, а порой с легкой, почти невидимой улыбкой, или грызущим карандаш в раздумьях. Все эти версии его были разными, но одинаково прекрасными в моих глазах.

— Это я? — с удивлением спросил Паша, глядя на один из портретов. — Ты нарисовала меня гораздо лучше, чем я есть на самом деле.

В этот момент его взгляд упал на другой рисунок, акварельный портрет моей мамы. Я сразу поняла, о чем он хочет спросить.

— Это моя мама, — сказала я, не дожидаясь его слов.

— Красивая, — тихо ответил он и, чуть замявшись, спросил: — А где она сейчас?

— Она погибла в новогоднюю ночь несколько лет назад. Мои родители уехали в гости и… в общем, они сгорели, — произнесла я, стараясь