Мне уже не больно - Лили Рокс

Она была слишком взрослой для Паши, слишком уверенной в себе. В голове не укладывалось — что их может связывать?

— Тебе не ясно сказали? — прозвучал ее насмешливый голос, направленный на меня. — Паша, кто эта мелкая шмара, что таскается за тобой? Объясни ей, что к чему!

Дверь машины чуть приоткрылась, но Паша поднял руку, останавливая ее.

— Не надо, я сам, — сухо ответил он, не сводя с меня холодного, почти чужого взгляда.

Я стояла, не веря своим ушам, когда он, с каменным лицом, спокойно произнес:

— Это моя девушка. А с тобой мы никогда не встречались. Забудь о том, что было.

— Но почему? — шепотом спросила я, чувствуя, как мир вокруг меня рушится.

— Думаешь, внучка поломойки в драной юбке, рваных колготках и стоптанных кедах — нормальная пара для меня? Да мне с тобой стыдно ходить! — каждое его слово било, как плеть, разрывая на части сердце.

Я смотрела, как Паша разворачивается и решительно идет к машине. Мысли метались в голове, но одна из них пронзила меня сильнее всего: что стало с тем щенком, которого он спас? Заботился ли он о нем или, так же как и меня, безжалостно выкинул из своей жизни, когда тот перестал быть нужным?

Всего лишь фигуры из прошлого

Как в тумане, я добралась до дома, чувствуя, как внутри меня пульсирует пустота. Первое, что сделала, — достала все Пашины портреты. Их было слишком много, они занимали каждый уголок моего сознания. Взяв спички и металлический поднос — тот самый, на который бабушка всегда выкладывала пирожки, — я выложила на него все свои рисунки. На них были запечатлены моменты, которые я лелеяла в памяти, его улыбка, взгляд, те самые ямочки на щеках.

Рука дрожала, но я все же подожгла один из рисунков, наблюдая, как огонь медленно пожирает линии его лица, превращая их в пепел. Огонь плясал, уничтожая каждую деталь, каждое прикосновение карандаша, будто разрушая и то, что я чувствовала к нему.

"Все, кого я любила, превращаются в пепел," — пронеслось в голове, когда последний листок скрутился и упал на дно подноса, оставив после себя только серую золу.

* * *

Вадим, как обычно, задал свой вопрос, наблюдая за мной.

— Кто это? — он указал на две фигурки, стоящие поодаль от остальных.

— Альбина. Моя лучшая подруга. И Паша… мой друг, — слова давались тяжело, как будто их нужно было выталкивать из себя.

— Почему ты их так далеко поставила? — Вадим смотрел внимательно, будто знал, что в этом ответе скрывается что-то важное.

Я пожала плечами, пытаясь казаться безразличной, но голос предательски дрогнул.

— Альбина… Она бы теперь со мной не стала общаться. Ей бы это стало неинтересно. Она никогда не умела надолго привязываться. А Паша… — я замолчала, но Вадим ждал, не торопил. — Паша однажды подобрал щенка. Он был маленький, беспомощный, беспородный. Сначала он его носил с собой, хвастался перед всеми, как спас его… А потом, когда наигрался и понял, что это не престижно — просто выбросил, — на слове "выбросил" я почувствовала, как горло сдавливает злость. — Вот так и со мной. Наигрался, а потом заметил, что я тоже не подхожу. Непородная, — попыталась усмехнуться, но получилось натянуто.

— А ты этого не ожидала? — спросил Вадим тихо, будто касаясь раны, которую и так уже было больно трогать.

— Ожидала. Просто надеялась, что со мной будет по-другому, — прошептала я, едва удерживая слезы.

* * *

Рядом с Пашей — тем, кто когда-то занимал в моей жизни самое важное место, но потом внезапно исчез, словно его никогда не было, я поставила другую фигурку — свою тетю, родную сестру отца.

Как они были похожи, хотя и по-разному сломали мою жизнь. Паша высмеивал мою нищету, мою беспомощность, оставив меня с разорванным сердцем, а тетя — человек, который по идее должен был поддержать, — лишила меня последнего: нашего с бабушкой дома, отправив меня в ту самую пропасть, из которой было так трудно выбраться.

Эти две фигуры символизировали для меня одно и то же — боль, предательство и чувство безнадежности, которое возникает, когда люди, которым ты доверял больше всего, оставляют тебя ни с чем.

Рядом с бабушкой я поместила еще одну фигурку — врача, женщину, которая выкормила меня с рук, когда я была на грани, в реанимации. Она не была родной, но ее забота и участие сделали меня сильнее. Ей я была обязана тем, что вообще осталась жива. Она, как и бабушка, принадлежала к тем редким людям, которые вытягивали меня из тьмы.

Вадим сидел напротив, терпеливо ожидая, пока я расставляла все фигурки. Его глаза не торопили, они ждали, когда я сама продолжу. А я вспоминала, перебирая в памяти каждую из тех нитей, которые связывали меня с этими людьми.

Воспоминания о женщине-враче снова перенесли меня в те дни, когда я балансировала на грани жизни и смерти.

Я была в больнице. Открыв глаза, я почувствовала, как в них больно ударил резкий свет. Тело было тяжелым, будто чужим, а правая рука словно окаменела под весом капельницы.

"Рай?" — промелькнула у меня в голове нелепая мысль. Но нет, это не рай. Там вряд ли ставят капельницы. Хотя кто знает, что на самом деле ждет там, в раю. Но это точно была больничная палата — все слишком серо, пусто и холодно для чего-то более приятного.

Комната была пуста. Никого кроме меня. Я не ощущала боли. Внутри было глухо и пусто, словно меня заполнила бездна, в которой не было ни чувств, ни мыслей. Потом вошла женщина в белом халате, ее лицо было спокойно, с легкой тенью безразличия. Ангела она не напоминала. Без крыльев, без сияния.

— А ты счастливица, — с какой-то странной, равнодушной улыбкой сказала она. — Если бы тебя не нашел дворник, мы бы сейчас не разговаривали.

Слова прорезались сквозь мою внутреннюю пустоту, но, как ни странно, меня они не задели.

Через пару дней в палату зашел человек в форме. Он выглядел как кто-то из тех мрачных следователей из сериалов про полицию. С серьезным лицом задал кучу вопросов: кто я, что произошло. Протягивал какие-то бумажки, требуя подписи. Я отвернулась, уткнулась лицом в подушку, не желая с ним разговаривать. На его вопросы я лишь мычала или отвечала, что ничего не помню. В конце концов, попросила его оставить меня в покое. Он ушел, и больше