Мне уже не больно - Лили Рокс

Даже когда меня перевели из реанимации в кардиологическое отделение, Надежда Александровна не перестала приходить. Она не верила моим словам о том, что я хорошо питаюсь в столовой, и каждый раз приносила с собой еду, заставляя есть прямо при ней.

— Давай, хоть немного, — мягко настаивала она, как только я пыталась отказаться.

Ее внимание и забота не оставляли мне выбора, и я подчинялась, отщипывая от булочки или принимая несколько ложек пюре, хотя аппетита не было.

Надежда Александровна не была моим единственным посетителем. Пару раз приходила тетя, младшая сестра отца. Несмотря на свои годы, она выглядела постаревшей, словно жизнь прошла по ее лицу катком. Лицо ее было желтоватым, иссушенным, морщинистым, как пергамент. Глаза, маленькие и бегающие, всегда подозрительно следили за мной из-под нависших век, как будто выискивали что-то, что можно бы было упрекнуть.

— Горе-то, горе какое… Вот беда… Она покачивала головой, тяжело вздыхала и приговаривала:

— Теперь я не оставлю тебя. Кто ж, как не я, твоей опорой станет? Родня-то у тебя осталась только я. Ее руки заламывались в театральном жесте, словно она была глубоко сокрушена, но я не ощущала от нее ни капли настоящего сострадания. В какой-то момент она, как будто для успокоения, заявила:

— У меня есть бабушка, — возразила я, чувствуя, как внутри все напряглось.

Тетя всхлипнула и, вытерев воображаемую слезу краем черного платка, наконец заговорила:

— Ты что, не знаешь? Ее больше нет. — Она драматично вздохнула, а я замерла, не веря своим ушам.

— Нет, это неправда! — начала я качать головой, не в силах принять услышанное.

— Ой, милочка, правда, правда… — начала тетя Вера, глядя на меня с притворной заботой. — Как только ты не вернулась, бабушка сразу в полицию пошла. В розыск тебя подала. А там ей все и рассказали. Сердце у нее не выдержало…

Она театрально вздохнула, словно разыгрывала свою роль, хотя на ее лице не было ни тени искреннего сожаления. Казалось, что ей это было совершенно безразлично, просто повод для очередного «ох».

— Инфаркт у нее, прямо на остановке. Сердце прихватило. В больнице всего два дня пролежала — и все… Умерла, — продолжила она с таким видом, будто говорила о чем-то совсем обыденном. — Похоронили ее скромненько, конечно, как могли. Ты же знаешь, у нас с деньгами туго, на смерть она не копила. Все на тебя тратила, на себя ничего не оставляла.

Ее слова казались пустыми, но каждый ударялся в сердце, словно маленький молоточек, разрывая меня изнутри.

Даже спустя время

Мир вокруг меня вдруг начал шататься, как будто стены сами по себе ожили и стремительно надвигались. «Ее больше нет» — эти слова отдавались эхом в ушах, словно чья-то злая насмешка. И с каждым повторением это казалось все реальнее, все ближе. Потом все стало словно сжиматься вокруг, пока тяжелый потолок не обрушился на меня, давя и погребая под своей тягостью.

Единственное, что удерживало меня в этом мире, вдруг исчезло, как будто кто-то выдернул последнюю нить, связывающую с реальностью.

Когда я очнулась, поняла, что лежу на койке. Надежда Александровна сидела рядом, откинув одеяло. Все вокруг было затянуто странной тишиной, только слабый свет лампы освещал ее лицо.

— Ее больше нет, — прошептала я, голос еле слушался, дрожал. Слезы уже жгли глаза, и я пыталась их удержать, но не смогла.

Она ничего не сказала. Молча притянула меня к себе, обняла крепко, как будто боялась отпустить. И тогда я не сдержалась. Рыдания вырвались из груди, и слезы хлынули потоком. Она просто гладила меня по спине и плечам, ни слова, только теплые, успокаивающие прикосновения, словно давая понять, что в этот момент я не одна.

Во второй раз тетя появилась недели через две. В руках она держала пакет с апельсинами, словно это могло смягчить тот холод, который веял от ее прихода. Она зашла в палату с легкой небрежностью, как будто это был просто очередной визит к соседке, а не ко мне, в больничную палату, пропитанную тяжелым воздухом.

— Вот, принесла тебе апельсинов, — сказала она, бросив пакет на тумбочку у кровати, не утруждая себя лишней заботой.

Я молча посмотрела на этот пакет. Сладкие фрукты как-то не вязались с ее образом и совсем не вызывали радости.

— Ну, как ты тут? Тебя тут хорошо кормят? Спишь нормально? — Тетя говорила мягким, как ей казалось, заботливым голосом, но каждое слово ее тянуло за собой тяжесть, которую я уже почти не могла выносить.

Она старалась выглядеть дружелюбно, замялась на секунду, словно не знала, как начать, а потом выдала:

— Дашенька, я не хочу, чтобы между нами было недопонимание, — тетя сделала паузу, будто обдумывала каждую фразу. — Ты всегда будешь частью нашей семьи и всегда можешь рассчитывать на нашу помощь. Не хочу, чтобы ты осталась на меня в обиде.

Ее голос прозвучал так, словно она действительно заботилась обо мне, но за словами скрывалась реальная причина ее визита.

— Квартиру бабушкину мы продаем, — выдала она, наконец. Я почувствовала, как холод сковал грудь. — Мишеньке нужно расширяться, у него скоро ребеночек будет. Я вот-вот бабушкой стану.

В ее словах сквозила гордость, но меня это только больнее ударило. Я смотрела на нее и молчала.

— Нотариус сказала, что нужно подождать, чтобы оформить документы, — продолжала тетя, даже не замечая, что со мной происходит. — Ну, так же будет правильно, сама как думаешь? У тебя в деревне дом есть. Много ли тебе надо, одной? А у Мишеньки семья.

Я слушала это и не могла поверить, что она всерьез так думает. Как будто я осталась без ничего, и теперь от меня просто можно избавиться.

— Тем более в деревне тебе будет лучше. Там людей поменьше, тебе поспокойнее будет, — добавила она, словно решая за меня всю мою жизнь. — Но знай, мы денежкой тебе всегда поможем, только попроси. Мы же родня, как-никак. Я вот все хлопочу сейчас, бегаю, в клинику тебя оформляю.

Она говорила это с таким спокойствием, будто только что предложила мне стакан чая.

— Какую еще клинику? — переспросила я, чувствуя, как в голове все плывет от действия успокоительных. Соображала медленно, как будто мысли двигались сквозь густой туман.

— Какую? Психиатрическую, конечно, — ответила тетя, как ни в чем не бывало, словно это было самое логичное продолжение разговора. — У тебя же травма. Ну, извини меня, но после