Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Но ведь вам есть что беречь.

— Имею ли я право?

— Может, и нет. Но какая разница.

Она вдруг понимает, что так крепко держится за его руку, как не всякий слепец возьмется за поводыря.

И чуть отстраняется, и дышит зимой и чем-то похожим на надежду.

Глава 18

Утром Анна сонная, зевающая — две швейные машинки всерьез заняли ее, отчего она засиделась допоздна.

Служебный пар-экипаж уже ждет возле флигеля, а внутри — Феофан, на всякий случай прихвативший с собой фотоматон.

— Велено сопроводить, Анна Владимировна, — жизнерадостно сообщает он, помогая ей устроиться.

Ей приятно его видеть — это свой человек, подле которого всегда спокойнее. Не то чтобы Анна очень переживала о том, как встретят ее жандармы, — поди, не грубее, чем в отделе СТО, но всë же вдвоем веселее.

— Как вы поживаете, Феофан? — спрашивает она. — В последнее время мы редко видимся.

— А будто вы не наслышаны про мои любовные неудачи, — смеется он, нисколько не огорченный. — Наш дежурный Сëма даром времени не теряет… Вы меня отвергли, Ксения Николаевна тоже одаривает равнодушием. Вот и остается только рьяно служить.

— Я вас отвергла? — поражается Анна. — Как? Когда?

— Ну помните, с театром…

Анна стремительно перебирает воспоминания: о чем толкует этот мальчишка? И с облегчением находит нужное: помнится, на вокзале, в тот день, когда было обнаружено тело в вагоне первого класса, он и правда что-то этакое предлагал.

— Бог мой, Феофан, я отвергла театр, а не вас, — вырывается у нее. И только потом Анна осознает, как многообещающе это звучит. — То есть вас тоже, но не нарочно. Да я даже не поняла ваших намерений! Вы уверены, что Ксения Николаевна разобрала их лучше?

— Как только театр? — теряется он.

— Милый мой, — как можно теплее произносит Анна, — вы же меня младше на целую каторгу! К тому же мне нынче вовсе не до амуров. Но я представляю лицо вашего батюшки-священника, коли бы вы привели в дом поднадзорную… — тут уж ее манер не хватает, и она просто покатывается со смеху. — Простите, простите меня, — бормочет несвязно.

— А что? — супится Феофан. — Папенька у меня великую склонность имеет к состраданию…

— Я, пожалуй, обойдусь без отпущения грехов, — отмахивается Анна, которой только попов в жизни не хватало. Будто мало Прохорова с его индульгенциями!

Феофан, оскорбленный во всех своих лучших чувствах, держится всë же достойно.

— Не подумайте, что я мотылек легкомысленный, — просит он. — Я ведь с чистыми помыслами…

Для чистых помыслов Анна тем более не годится, но к чему смущать юношу, преисполненного родительской тяги к сирым и убогим.

— Не стоит, — говорит она просто и твердо.

* * *

Управление жандармерии занимает целый комплекс зданий на Пантелеймоновской улице. Молодцеватый, очень бодрый по утреннему морозцу дежурный направляет их в технический флигель — «во-о-он та сараюшка направо».

Сараюшка представляет собой приземистое здание с толстыми стенами и решетками на окнах. У них долго проверяют документы, прежде чем впустить внутрь. Анна следует за новым провожатым, оглядывается по сторонам и с удовольствием отмечает, что их мастерская оборудована куда лучше.

— Аристова? Анна Владимировна? — измотанный техник с красными от недосыпа глазами выступает навстречу. — Сердечно рад. Панкратом Алексеевичем меня звать. Стало быть, вот и всë, что у нас есть от бомбы, — он указывает на стол, где разложены куски проволоки, лоскуты холста в масляной пропитке и другие детали. Анна скептически оглядывает улики и не понимает, за что тут вообще можно зацепиться.

— Больше ничего нет? — упавшим голосом спрашивает она.

У Панкрата Алексеевича вытягивается лицо.

— Соврал, значит, Петька? — расстраивается он. — А говорил — вы по одному винтику характер преступника целиком распишете! Я ведь поэтому и клянчил вас у полковника Вельского…

— Какой еще Петька? — не понимает Анна.

— Так наш Петька, Корейкин. Братец мой младший, его к Архарову механиком удалось засунуть.

— Петя? — изумляется она. — Наш Петя?

— А я о ком говорю! Наш Петька.

Теперь она видит: эти оттопыренные уши и замечательно курносые носы явно имеют родственное происхождение.

— Так у вас целое семейство механиков? — весело уточняет Анна.

— Я скорее химик и всего понемножку. Вот могу про начинку рассказать: пироксилин грубый, нерастворимый, вероятно промышленный. Ткань — обычная мешковина, в такой муку продают. Масло льняное, тоже не редкость, в любой лавке прикупить можно.

— И ни одного винтика, по которому характер преступника целиком расписать можно, — иронизирует Анна.

Она обещает себе задать трепку болтуну Пете сразу после возвращения в мастерскую — какую репутацию он ей создает! Этак скоро придется на хрустальном шаре гадать.

— Болтик есть, — чешет в затылке Панкрат Алексеевич. — Использовался для крепления ударно-спускового механизма. Вот тут, совсем крошечный. Без клейма, я уже под лупой всë осмотрел.

— Болтик? — воодушевляется Анна.

— Да самый обыкновенный.

— Не скажите, — энергично возражает она, принимая у техника-химика лупу, — у каждого болтика в Петербурге своя история. Вот в европах уже стандартная резьба, а у нас каждый завод по-своему их выпускает. Кто-то использует дюймовую резьбу, кто-то метрическую, а кто-то и вовсе трубную цилиндрическую… Шаг резьбы может отличаться. Опять же — форма головки. Полукруглая, потайная, шестигранная, квадратная, с накаткой… — перечисляет она увлеченно.

— Вы еще оду болтику напишите, — подсказывает Панкрат Алексеевич, смеясь.

— Головка приплюснутая, с едва заметным рантом по нижнему краю… — бормочет она. — Нет, я слишком отстала от производства, чтобы опознать. А дайте мне этот болтик до понедельника? Я отцу покажу в воскресенье. Уж он-то точно вам не то что оду сочинит, а целый трактат наваяет.

— Да уж хуже не будет, забирайте, — разрешает он. — Только вам придется в десяти журналах расписаться. У вас, поди, тоже сплошная канцелярщина…

— Сплошная, — с неожиданным жаром соглашается Феофан.

* * *

Однако перевоспитание Петра Алексеевича откладывается: на заднем дворе управления СТО между пар-экипажами мечется нетерпеливый и взбудораженный Медников.

— Анна Владимировна! — оскальзываясь, бросается он к ней. — Ну наконец-то! И сразу с фотоматоном… Феофан, тащите его обратно в телегу, у нас