Сделка с вампиром - Жасмин Уолт

Тенеброса из обсидиана. Скульптор изобразил его высоким и внушительным — с вытянутыми конечностями и чётко очерченными, словно высеченными из камня, чертами лица. Его перьевые крылья были сложены за спиной, широкие плечи укрывал струящийся плащ. В одной когтистой руке он держал символ своего священного сана — скипетр с венчающим его закрытым глазом; на вершине сидел ворон, а по древку извивалась змея.

Максимиллиан стоял на коленях перед алтарём и статуей, сложив руки в безмолвной молитве. Казалось, тяжесть всего мира давит на него — голова склонена, плечи едва заметно поникли.

Лунный свет стекал по его волосам цвета грозовых туч и скользил по спине белоснежной рубашки. В этот момент он напоминал мне светящуюся звезду, спрятанную где-то в дальнем уголке небесных чертогов, которыми когда-то правил его бог.

Я задержалась у входа в храм, внезапно почувствовав себя лишней. Я могла лишь представить, какие мысли сейчас терзают Максимиллиана — ярость к Винициусу, стыд за то, что он не смог защитить людей, похищенных прямо у него под носом, горечь предательства, когда его собственные подданные столь откровенно попрали его принципы. Всё это казалось слишком личным. Я сделала шаг назад, уже готовая тихо выскользнуть за дверь.

— Останься.

Низкий, мягкий рокот его голоса остановил меня на месте.

Он поднялся. В его движении не было привычной грации — словно невидимая тяжесть тянула за конечности. Когда он повернулся ко мне, в его глазах читалась тревога. На нём была простая белая рубашка и тёмно-серые брюки — никакой привычной роскоши, никакого великолепия.

И несмотря на всё — на то, что он вампир, а я ведьма; на то, что мы стоим в храме бога, чьи дети ответственны за всё зло этого жестокого, искалеченного мира — что-то болезненно сжалось у меня в груди при виде этой его уязвимости. Я была уверена: немногие когда-либо видели его таким. И ещё меньше увидят.

— Прости, что вторглась, — сказала я как можно непринуждённее. Сцепила руки за спиной, чтобы не теребить их. Боги, почему я так нервничаю? — Но Люциус сказал, что я найду тебя здесь.

— И вот я здесь.

Тень в его взгляде слегка рассеялась, но лицо оставалось непривычно серьёзным — ни привычной усмешки, ни дразнящей иронии.

— Присядь со мной.

Он опустился на одну из скамеек в задней части часовни, и я последовала его примеру.

Между нами повисла тишина. Он поднял взгляд на витражи слева от нас. Каждый из них изображал отдельную главу истории Тенеброса — его первоначальное рождение как Астеллиона, Бога Ночи; его преждевременную гибель от руки брата Фаэроса; и его воскресение в облике Бога Смерти и Отца Вампиров.

— Мы не всегда были такими, знаешь, — сказал Максимиллиан, глядя на витраж, где Атанасия стоит на коленях перед телом Астеллиона, а серебряные слёзы струятся по её тёмному лицу и собираются лужицей на его изломанном теле.

Я моргнула.

— Какими?

— Жестокими. Алчными. Поглощёнными жаждой крови и власти.

Его взгляд скользнул к другому витражу — Астеллион парил в ночном небе, венец звёзд сиял вокруг его головы, словно нимб, а за спиной распахивались крылья цвета полуночи.

— Вампиры сосуществовали с людьми куда дольше, чем враждовали с ними.

Я нахмурилась. Согласно хроникам и легендам, вампиры не всегда были кровопийцами и слугами Бога Смерти. Когда-то их называли Ночерождёнными — мирной небесной расой, обитавшей в Ноксалисе и правившей своими подданными с состраданием, используя магию звёздного происхождения, чтобы делать мир лучше. Когда Астеллион погиб, его мать Атанасия с помощью своей тёмной силы вернула его к жизни — как неживого бога. Но этим она невольно наложила проклятие на Ночерождённых, превратив их в тех неживых существ, какими они являются теперь.

— Это было тысячи лет назад, — сказала я. — Задолго до твоего рождения.

На третий день моего пребывания здесь я изучила родословную дома Старкло. Максимиллиану было почти шестьсот лет. По вампирским меркам — не древность, но и не мальчишка.

— Да. Но даже после Войны Хаоса мы находили способы сосуществовать с людьми. Заключали взаимовыгодные соглашения — несмотря на гнетущие условия Полуночных Аккордов. Это правда, что некоторые из нас — например, Сангвис Ноктис — прибегали к… сомнительным практикам. Но мы, вампиры Психорос, всегда старались держаться чести. Наши предки понимали: пусть не все существа наделены равными способностями, но все мы связаны, вплетены в единое полотно мироздания. И мы делали всё, чтобы сохранить это понимание даже после проклятия. И всё же… с тех пор как Владимир взял власть…

Он не договорил, но напряжение в его голосе повисло в воздухе тяжелее любых слов.

— Ты не можешь утверждать, что Владимир виноват во всех поступках вампиров, — возразила я. — Ваш род вёл себя жестоко задолго до того, как он стал верховным лордом дома Инвиктус, не говоря уже об императорском троне. И, насколько я читала, вы вполне охотно истребляли людей вместе с ним во время войны.

Максимиллиан долго молчал. Затем сунул руку в карман и достал карманные часы. Не говоря ни слова, протянул их мне.

Я открыла крышку — и увидела миниатюрный портрет женщины. Длинные серебристо-белые волосы, добрые голубые глаза, вневременная, утончённая красота. И заострённые уши вампира.

— Кто это? — спросила я.

— Одесса Старкло, — ответил он. — Моя мать.

У меня приоткрылся рот. Я вгляделась в портрет — теперь я видела сходство: полные губы, чуть опущенные уголки глаз — те же, что и у Максимиллиана.

— Твоя мать — вампир? Но я думала…

— Что только аморте могут рожать изначальных вампиров, — кивнул он. — Это правда. Моя мать — одна из немногих, кто пережил роды достаточно долго, чтобы отец успел обратить её.

Я тихо выдохнула.

— Значит, тебя, по сути, воспитывали человеческая мать и отец-вампир.

Неудивительно, что Максимиллиан не пытался искоренить человечность в своих вампирских детях. В отличие от многих, он не видел в ней слабость, которую нужно уничтожить.

Лорд-вампир кивнул.

— Она сохранила свою человечность ещё долго после обращения. Думаю, именно поэтому мой взгляд на людей так отличается от взглядов моих собратьев. Она была марисианкой, и рассказывала мне истории о самых почитаемых морских героях Мариса — о тех, кто прокладывал путь сквозь опасные воды, кишащие морскими чудовищами, чтобы открыть новые земли.

В его голосе появилась мягкость.

— А в штормовые ночи она пересказывала легенды о морских сиренах, управляющих приливами своим голосом — и способных тем же голосом увлечь мужчину на гибель.

Он улыбнулся, и ностальгия в его голосе болезненно отозвалась во мне тоской по собственной матери. Она тоже рассказывала мне истории в детстве