Искры осени - Л. В. Риверс

Все головы повернулись ко мне. Я провел ладонью по лицу, но улыбку сдержать не смог.

— Спасибо, что напомнил, — сухо сказал я. — Надо где-нибудь нормальный костюм взять.

Ржач усилился. У Майка даже ребра заноют от смеха. И да, они мне это не забудут, но черт побери, как же хорошо, что мы снова в полном составе, пусть Майк и прикован к столу.

— Значит, все серьезно, да?

Я запнулся, потом пожал плечами.

— Да. Похоже… к тому идет.

Это вызвало свист и подначки со всех сторон. Картер пробурчал, что я «раскис», кто-то крикнул, чтобы я не смел приходить на смену в запонках. Я метнул на них тяжелый взгляд — от этого они заржали еще громче.

А Майк только смотрел — улыбка тоньше, но понимающая. Он слишком много лет со мной, чтобы не видеть, когда я недоговариваю.

И да — недоговаривал.

Потому что правда, которой я не делился — ни с Майком, ни с бригадой, да что там, может, и с собой до этого момента, — была в том, что я уже сорвался. По-настоящему.

Эмбер — это не просто девушка, которой я пишу «спокойной ночи». Это не только ужины, кофе и спокойствие от того, что рядом свой человек. Между битвой попкорном с Ланой и ее смехом, звеневшим утром на моей кухне, она успела залезть под кожу. Я думал о ней, когда должен был втыкать в отчеты, когда вставал с кровати, да что там — даже когда натягивал боевку.

Пугало, как быстро это случилось. Но это было. И отрицать уже нельзя.

Я влюбился. По-настоящему, без оговорок.

И если честно, больше признания пугала только мысль, что она может не чувствовать того же.

Я на автомате подхватил ветошь и ведро, начал протирать борт «Энджин-3». Хром блестел в дневном свете, мое отражение изгибалось в полированной стали. Это успокаивало — ритм, запах мыла, редкая тишина, когда никто не орет.

Наконец я сел на бампер перевести дух и вытащил телефон. На экране мигнуло сообщение от Эмбер.

Эмбер: Угадай, кто только что заходил в книжный?

Я усмехнулся, пальцы сами забегали.

Дин: Если скажешь Лана — надеюсь, ничего слишком странного не покупала. Я видел, какие книги ты продаешь.

Ответ прилетел быстро — будто она ждала.

Эмбер: Она и пара друзей. Взяли книги для группового проекта. И тыквенные свечи.

Я фыркнул, покачав головой.

Дин: Продаешь пожароопасные штуки дочери пожарного? Испытываешь меня, книжная девочка?

Три точки появились, пропали, снова появились.

Эмбер: Спокойно, Шеф. Они в стеклянных банках. Абсолютно безопасно.

Дин: Так все говорят перед тем как все спалить.

Эмбер: Забавно. Не помню, чтобы ты жаловался на свечи той ночью, когда ты…

Она остановилась, повисла многоточием, и у меня дернулся пульс.

Дин: Когда я что? Ну-ка, договаривай.

Эмбер: Нет. Лучше посмотрю, как ты извиваешься.

Я покачал головой, чувствуя, как само собой расползается улыбка.

Дин: Жестокая. Очень жестокая.

Эмбер: Может быть. Но тебе это нравится.

Не поспоришь. Сердце билось чаще, в голове вспыхивали картинки — как она выглядела на моей кровати, как ее голос срывался, просил не останавливаться.

Дин: Тебе повезло, что я сейчас не могу уйти.

Эмбер: Повезло? Или я просто умная?

Я усмехнулся себе под нос, и пустой бокс отозвался эхом.

Дин: Продолжай в том же духе, и завтра я тебя из кровати не выпущу, чтобы успеть на концерт.

Ее печатание замерло, потом вернулось одной короткой репликой:

Эмбер: Обещаешь?

Черт. Я сунул телефон в карман, пока не наделал глупостей вроде той, чтобы смотаться со смены пораньше.

Глава 20

Эмбер

После полудня в лавке будто гудело от моих нервов. Каждый раз, как звенел колокольчик над дверью, я бросала взгляд на часы, отсчитывая минуты до закрытия. Мысль о вечере порхала внутри, как беспокойные крылья, которые никак не удается усмирить.

Ровно в четыре, на час раньше обычного, я перевернула табличку на «Закрыто» и опустила шторы. Руки едва заметно дрожали, когда я запирала дверь. Но теперь это была не дрожь страха. Это было ожидание.

Наверху я разложила платье, которое берегла для чего-то особенного. Глубокий изумруд, крой скользит по фигуре, не прилипая; ткань мягкая, текучая, как вода. Когда я надела его, оно прошептало по коже; вырез скромный, но открытая спина — смело, до участившегося пульса.

Из бархатной коробочки на комоде я достала серьги, которые принадлежали моей бабушке. Тонкие золотые капельки, в каждой — крошечная жемчужина. Я помнила, как по воскресеньям она застегивала их перед зеркалом — тихая, благородная точность движений — и вдруг ощутила, будто она со мной в отражении, удерживает мои руки от дрожи.

Я собрала каштановые волосы в мягкий пучок у основания шеи, оставив несколько прядей, чтобы они касались ключиц. Макияж — легкий: тонкая стрелка, капля румян, розовый блеск, от которого лицо оживает без лишних усилий.

Когда я наконец отступила от зеркала, дыхание перехватило. Женщина в отражении казалась почти незнакомой — элегантной, собранной, но с искрой в глазах, которой не было много лет. Надежда, наверное. Волнение.

Я надела черные туфли на каблуке, взяла под мышку маленький клатч и остановилась наверху лестницы. Внизу книжная была темна и тиха; в воздухе еще держался слабый запах старых страниц и коричных свечей.

Я накинула пальто и подтянула пояс потуже. Сердце билось громче с каждым шагом — та самая нервная дробь, от которой чувствуешь себя шестнадцатилетней, собирающейся улизнуть на первое свидание.

Дин ждал прямо у двери лавки, небрежно опершись о свой пикап. И на миг я забыла, как дышать.

Сегодня он был не в форме. На нем был графитовый костюм по фигуре — оттого плечи казались еще шире, а мысли рассыпчатыми. Хрустящая белая рубашка, расстегнутая у горла, открывала намек загорелой кожи; начищенные черные ботинки блестели в свете фонаря. Темные волосы уложены аккуратно, хотя один упрямый локон все равно падал на лоб.

Господи, помоги, таким он был убийственно красив. Форма — это горячо, конечно. Но это… это раз в одиннадцать горячее. Это был Дин, созданный для мира за пределами пожарных машин и дыма, и я не знала, что с этим делать.

Его взгляд сразу нашел меня, и губы тронула та самая улыбка, от которой у меня каждый раз немного ноет в груди. Он шагнул ближе, коснулся моих губ мягким поцелуем — без спешки, ровно настолько, чтобы колени ослабли.

— Ты прекрасна, — прошептал он