Любовь как время Рождества - Хейли Фрост

мать никак не может понять, что такая жизнь для меня — это личный ад. Она просто продолжает болтать о том, как счастлива эта семья. Затем она начинает подробно перечислять мои ошибки и спрашивает, не поправилась ли я? Почему я решила надеть это платье? Это бесконечный список вещей, которые я должна изменить, чтобы мужчина захотел на мне жениться и зачать ребенка. — Она закатывает глаза.

Мне больно за нее. Я не самый осведомленный в поп-культуре человек, но даже я знаю, что ее работа просто невероятна. Достаточно одного поиска в Google, чтобы убедиться в этом.

Как мать может не понимать, что ее ребенок — это гораздо больше, чем его способность к воспроизводству?

— В этом году я даже не получила приглашение на День Благодарения к ним домой. Вместо этого они пригласили мою кузину и ее семью, потому что ее родители не могли, и — она поднимает руки, делая кавычки в воздухе — «у нас не хватает места, и для детей важнее получить этот опыт».

— Что за хрень? — Почему она скрыла это от нас? Это то, что она увидела в своем телефоне в День Благодарения, испортило ей настроение?

Конечно, я не хочу иметь ничего общего со своим донором спермы, но, если бы оказалось, что он пошел и заменил меня, я бы тоже страдал. Не могу представить, как это должно быть больно.

— Я же так и сказала! — восклицает она, и ее глаза встречаются с моими, в них горит огонь. — Мне все равно, мне понравилось проводить День Благодарения с вами, и я не особо хочу подвергаться допросу со стороны своей матери, но это дело принципа.

Ее голос дрожит, в нем смешиваются гнев, раздражение и боль, хотя она и пытается это скрыть.

— Мой отец никогда не вмешивался. Он называл себя «нейтральной стороной», но, оставаясь в стороне и позволяя матери при каждом удобном случае набрасываться на меня, он вовсе не был нейтральным, — она сжимает челюсти.

— Я ограничила общение с ними, когда переехала сюда, но они все равно умудряются действовать мне на нервы. Это раздражает, вызывает фрустрацию, а иногда... — Она останавливается и делает глубокий вдох.

Мои пальцы чешутся от желания дотронуться до нее.

— Я задаюсь вопросом, может быть, это моя вина, что они меня не любят, — она пожимает плечами. — Может, в этом мире нет места, где я могла бы быть собой, если даже семья не принимает меня безоговорочно. Может, при моем создании произошла ошибка, и мне не достался ген любимой. Что, если я…

Прежде чем ее голос сорвется, и она впадет в панику, я поднимаю руку, чтобы провести пальцами по ее волосам, до самой затылочной части головы, наклоняюсь и, не осознавая, что делаю, прерываю ее последние слова поцелуем.

Она тихо вдыхает. Я замираю.

Это, конечно, не было запланировано.

Я смотрю на нее, пытаясь оценить реакцию. На мгновение ее глаза расширяются от удивления, все ее тело напрягается, пальцы впиваются в мою рубашку. Затем ее глаза закрываются, и она расслабляется в моих объятиях.

Она отпускает мою рубашку, обнимает меня за шею, снимает мою шапку и отбрасывает ее в сторону, чтобы ее пальцы могли пробежаться по моим волосам, пока я притягиваю ее к себе за поясницу.

Я не так представлял себе наш первый поцелуй.

Я никогда не сомневался, что это произойдет. Хотя ожидал чего-то более... романтичного. Наверное, под омелой в моем кафе, под светом маяка, под ангельские хоры.

Но и без всего этого он был довольно глубоким.

Это похоже на нас. В конце концов, наши «первые разы» с самого начала были немного сумбурными.

Целовать ее — как вернуться домой. То, как она приоткрывает для меня губы, как она пахнет кофе с ноткой имбирного сиропа. Это так похоже на нее. Сладко. И вызывает привыкание.

В этот миг все остальное растворяется. Остаются только она и тепло, разливающееся по мне стремительнее бензинового пламени.

Когда она отстраняется, я прижимаюсь лбом к ее лбу, наши дыхания сливаются в тесном пространстве между нами. Одна рука обнимает ее, другая нежно поддерживает лицо.

— Ты была права, — бормочу я, и она открывает глаза, в которых читается недоумение.

— Я часто бываю права, но в чем конкретно? — шепчет она, рисуя пальцем мягкие круги на моей коже головы и играя с прядью моих волос.

— Это глупые мысли, — шепчу я очень серьезно.

Она издает дрожащий смешок.

— Я же тебе говорила.

— У тебя есть свое место, — уверяю я ее и прижимаю к себе покрепче, — прямо здесь.

Мой большой палец скользит по ее щеке, и ее лицо смягчается, брови слегка хмурятся, а глаза наполняются слезами.

— Спасибо.

Ее голос дрожит, она моргает, сдерживая слезы. Но это не помогает, и одна слеза скатывается по ее щеке.

— Похоже, мне действительно нужно было это услышать, — она быстро вытирает слезу и прижимается головой к моей груди.

— Я буду говорить это так часто, как тебе нужно.

— Поймала на слове, — она поднимает голову, подбородком опираясь на мою ключицу. — Это был определенно один из способов отвлечь меня. Повторишь? Пожалуйста?

Я лишь наклоняюсь и целую ее. Но этот поцелуй другой — сначала нежный и осторожный, а затем, между дрожащим дыханием и тем, как она впивается пальцами в мою спину, он превращается в пламя.

— Калеб, — шепчет она, и мое имя дрожит на ее губах. Осторожно, шаг за шагом, она отталкивает меня к дивану. Я сажусь, прерывая поцелуй. Без колебаний она забирается мне на колени и сразу же снова прижимается губами к моим.

Она слегка приоткрывает рот, и поцелуй становится более страстным и нетерпеливым, заставляя меня задыхаться. Она проводит руками по моим волосам, тянет их, удерживая меня там, где ей хочется. Пока наши языки танцуют, мои руки блуждают по ее спине, ощупывая изгиб позвоночника и маленькую ямочку на пояснице.

Она сдвигается на моих коленях, заставляя меня стонать в ее рот. Я слышу каждый звук — дыхание, вздохи, тихие стоны. Мои руки находят ее попку, сжимают ее, и она улыбается в поцелуе.

Пальцы скользят под ее рубашку, осторожно рисуя узоры на ее коже, оставляя след мурашек, пока не упираются в кружевную ткань бюстгальтера.

Я открываю глаза и встречаюсь с ее взглядом в невысказанном вопросе. Она отвечает легким кивком и улыбкой, которую пытается скрыть, прикусив губу.

Моя рука скользит за ее спину, и через несколько секунд я бросаю ее рубашку туда, где, как мне кажется, она может приземлиться на кофейный столик,