Диагноз на двоих - Марисса Эллер

не глупо. – Грант меняет положение. – Менять врачей и лекарства страшно. Это важное событие, и никто не хочет этого делать. Никто тебя не винит в том, что ты не в восторге от лечения.

– Правда? – спрашиваю я.

Грант кивает.

– Болезнь – это не шутка, Айви. Все на тебя смотрят как на изгоя, со смесью жалости и дискомфорта. Мы с тобой оба знаем, что это может произойти и в кабинете врача. А эти бесконечные разговоры! Прошлый врач знал о тебе все, а теперь нужно повторять твою историю какому-то незнакомцу, который предположительно будет лечить тебя всю жизнь.

Именно, хочу я закричать. Именно этого я и боюсь.

Так что да, возможно, я слегка пренебрегала своим лечением. Пренебрегать казалось легче, чем начинать все с нуля. Я только начала привыкать к жизни с ослабленным иммунитетом, а теперь опять все изменится?

– Мне не нравится быть такой, – шепчу я. На последнем слоге голос срывается.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Грант. Он смотрит на меня очень сосредоточенно.

– Такой. – Я жестом указываю на себя, на эти тридцать три несчастья, в которые превратилась. – Клянусь, я даже почти обрадовалась, когда заболела. Кто вообще так делает? Маме и Кэролайн уже поставили диагнозы, и я заботилась о них, а потом стала такой же. Наконец-то я стала частью нашей болезненной семьи. А сейчас… – Я делаю глубокий вздох. – Я чувствую себя бесполезной.

– Боже, Айви. – Грант тянется ко мне. Мне удается сесть, и мы прижимаемся друг к другу.

Ничто в мире не удручает меня сильнее плохих дней: я бесполезная, безжизненная, как будто тело и мозг совершенно не поддаются моему контролю.

– Я знаю, почему ты так себя чувствуешь. У меня тоже такое бывает. Если ты способна позаботиться о себе или о других, можешь ходить или говорить, если ты можешь хоть что-то, ты не бесполезная.

Он делает глубокий вдох, подыскивая слова получше, как будто еще вербально не осыпает меня целой галактикой звезд.

– Правда, Айви. Ты незаменима.

Потом я целую его, потому что не могу этого не сделать. Несмотря на то что я не переодела пижаму и не почистила зубы, я целую его с таким пылом, который, я надеюсь, заменит любые слова, покажет, что он лучшее, о чем я могла мечтать. Что он для меня важнее любимых мерных ложек и безопаснее собственной кухни.

Глава тридцатая

Вторник, 3 ноября, 7:01

Грант: У меня аутоимунное заболевание, потому что только я сам могу надрать себе зад.

Айви: И тебя с добрым утром.

Грант: Удачи сегодня.

Айви: Ох.

Айви: Спасибо.

У маминого ревматолога есть окошко во вторник. Повезло, повезло. Мне даже не придется пораньше уходить из школы, чтобы успеть, а это был бы единственный плюс при таком раскладе. Хотя все равно никто бы не заметил моего отсутствия. (Наверное, Рори бы заметила, если бы я ее не избегала. Надо уже наконец прекратить ее избегать.)

Мне стало лишь немного лучше после той истории со стальной челюстью. Я питаюсь в основном противной полутвердой пищей и ужасно от нее устала. Может, Итан и считает размякшие хлопья вкусными, но я нет. Кроме того, мои передвижения все еще ограничены. Я часами лежу на диване и часами сижу в школе, мечтая оказаться в другом месте.

Когда время приема приближается, я осознаю, что жду его с нетерпением, потому что после него что-то переменится. Может, я снова смогу нормально функционировать, что бы это сейчас ни означало.

А вот мама в полном восторге. Как будто собирается познакомить меня со своим университетским другом, а не с врачом, которого видит каждые три месяца.

Думаю, я могу это понять. Я с нежностью вспоминаю своего первого врача. У него в клинике были ярко-желтые стены и обстановка как в детском саду. Там все еще вели записи в бумажном виде, и мне постоянно приходилось распечатывать новые фотографии для своей карты, потому что они отклеивались. Наверное, у них в ящиках с файлами повсюду разбросаны крошечные Айви. Походы туда как будто возвращали меня в прошлое, и какая-то часть меня теперь оплакивает потерю возможности испытать эту ностальгию. Другая часть оплакивает то, что я уже не ребенок с тех фотографий. Я даже немножко жалею, что мне не поставили диагноз раньше, как Гранту. Тогда бы я смогла провести больше времени в детской клинике, а не в этом внушительном, нависающем надо мной стеклянном здании.

Оно высокое и больше похоже на офис компании из списка «Форбс», чем на медицинский центр. Я уже чувствую себя неуютно, хотя даже не вошла внутрь. Я тихонько вздыхаю.

– Готова? – спрашивает мама, обнимая меня за плечи.

Нет, хочу я сказать в ответ. Наверное, я никогда не буду к этому готова. Кроме панической нервозности, которую я ожидала, я чувствую страх. Он тяжелый и темный, почти клаустрофобный.

Мы проходим через стеклянную дверь, и я понимаю, что внутри здание совсем не соответствует современной и сияющей внешней отделке. Мебель изношенная и устаревшая. Вот так и должна выглядеть клиника: неудобные стулья и уродливые обои.

Мы подходим к стойке регистрации, а потом занимаем два места в середине длинного ряда кресел. Людей вокруг немного – преимущество того, что мы пришли сюда после полудня. В комнате ожидания только три человека: пара в заднем углу и пожилая женщина на потускневшем сером диване рядом со стойкой регистрации.

Я молча жду своей очереди, играя в пазлы на телефоне. Мне нужно хоть чем-то занять руки. Мама листает журнал. Я пытаюсь не думать о микробах, которые могут на нем жить.

– Так здорово, что ты пришла поддержать маму на приеме.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что женщина с другого конца комнаты говорит со мной. Пришлось воспользоваться методом исключения. Поскольку в комнате я единственная, кто пришел с мамой, должно быть, она обращается ко мне.

Я поднимаю на нее взгляд. Женщина ласково улыбается, как будто наблюдает за ребенком, который учится ходить. Вот кто я для нее – ребенок, которому здесь не место. Я не могу придумать вежливый ответ.

– Она просто прелесть, – говорит мама, гладя меня по колену.

Часть меня благодарна ей за то, что мне не пришлось говорить. Другая часть хочет сказать незнакомке, что это я пришла на прием, – чтобы она почувствовала себя так же ужасно, как я сейчас.

Она правда думает, что хвалит меня, заставляет собой гордиться. Это обычное предположение о том, что я не могу быть такой же больной, как все остальные в