Развод. Осколки идеальной жизни - Лея Вестова

глубине души ледяной змеей свернулся страх — не за себя, а за Сашу, за Владимира, за всех, кто рискнул встать рядом со мной в этой битве против человека, который не знал границ и не признавал поражений.

Глава 18

Утром, когда я отвела Сашу в сад, стараясь не встречаться взглядами с воспитательницами, на меня обрушился очередной удар. Звонок с неизвестного номера раздался, когда я уже садилась в машину. Сердце екнуло — не Олег ли? Но голос в трубке принадлежал женщине — официальный, с нотками холодного любопытства:

— Алиса Дмитриевна? — интонация была профессионально вежливой, но с тем особым оттенком предвкушения, который бывает у охотника, загнавшего добычу в угол. — Вас беспокоит Елена Самойлова, журналист «Деловой жизни». Мы готовим материал о семейных конфликтах в бизнес-среде, и нам стало известно о вашей ситуации с супругом…

Олег. Снова Олег. Теперь он решил использовать прессу, вынести наш конфликт на публичное обсуждение, превратить мою личную драму в развлечение для читателей. Гнев накатил горячей волной, застилая глаза.

Я прервала ее на полуслове, а мой голос звенел от едва сдерживаемой ярости:

— Без комментариев. И я запрещаю использовать мое имя или имя моего сына в любых публикациях. Если вы это сделаете, я подам в суд.

— Но господин Соколов уже дал нам интервью, — в её голосе появились нотки притворного сочувствия, от которого меня буквально затошнило. — Он рассказал свою версию событий. Разве вам не хочется представить свою? В интересах сбалансированного освещения…

Потребность знать, что именно наговорил Олег, боролась с желанием немедленно прекратить этот разговор. И любопытство победило:

— Что именно он рассказал?

— Ну, — в голосе журналистки появились нотки азарта, самодовольства оттого, что ей удалось зацепить меня, втянуть в разговор, — о том, как вы оставили его, забрав общего ребенка, не объяснив причин. Как связались с его бизнес-конкурентом, возможно, с целью получения конфиденциальной информации. О вашем… нестабильном эмоциональном состоянии в последнее время, о том, что вы могли находиться под влиянием психотропных препаратов…

— Это клевета, — процедила сквозь зубы, сжав телефон так, что, казалось, ещё немного, и пластик треснет. — И если вы опубликуете эту ложь, я подам на вас в суд. На вас лично и на ваше издание. У меня есть адвокат, который только этого и ждет.

— Мы просто передаем мнение уважаемого бизнесмена, — возразила журналистка, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Как представители прессы, мы обязаны освещать разные точки зрения. Если у вас есть своя версия…

— Свяжитесь с моим адвокатом, — отрезала я, не желая больше продолжать этот разговор. — Все комментарии только через неё.

Я продиктовала номер Екатерины Максимовны и завершила звонок, чувствуя себя так, словно только что выбралась из ледяной воды. Меня трясло от ярости. Олег не просто атаковал мою репутацию в узком кругу знакомых — он выносил наш развод на суд общественности, придавая ей скандальный, сенсационный оттенок…

А день тем временем продолжался в том же духе — словно я попала в какой-то кошмарный сон, из которого не могла проснуться. Звонки от друзей, которые «слышали странные вещи» и хотели узнать правду, каждый из которых начинался с неловкой паузы и заканчивался ещё более неловким молчанием; сообщения от бывших коллег, которым тоже звонили журналисты, выискивающие грязные подробности; даже логопед Саши прислала встревоженное сообщение о том, что какой-то репортер пытался расспросить её о поведении мальчика, намекая на «семейные проблемы».

С каждым новым звонком, с каждым сообщением я чувствовала, как вокруг меня сжимается невидимое кольцо — петля, сотканная из подозрений, сплетен, полуправды и откровенной лжи. Олег методично атаковал каждый аспект моей жизни, каждую социальную связь, каждого человека, который мог бы предложить мне поддержку. Он создавал вокруг меня атмосферу недоверия и подозрительности, надеясь изолировать, выбить почву из-под ног, заставить чувствовать себя одинокой и беззащитной.

Я почти физически ощущала эту петлю на шее — когда заходила в магазин и ловила на себе любопытные, оценивающие взгляды; когда звонила маме и слышала в её голосе едва заметное сомнение; когда встречалась со взглядом охранника в подъезде и видела в нём уже не привычное дружелюбие, а настороженный интерес. Город, в котором я прожила почти всю сознательную жизнь, внезапно стал чужим и враждебным, наполненным невидимыми глазами и ушами, шепотками за спиной, косыми взглядами.

К вечеру я чувствовала себя совершенно загнанной в угол. Тело ныло от постоянного напряжения, голова раскалывалась от боли, в груди пульсировал тугой комок страха и отчаяния. Словно тяжелая усталость проникла до самых костей, делая каждое движение, каждый вдох болезненным усилием.

Когда на телефон пришло сообщение от Кати, моей давней подруги со времен университета, я уже почти ничего не чувствовала — словно эмоциональная система защиты достигла предела и просто выключилась. Но даже сквозь эту защитную пелену слова её сообщения пробились острыми осколками, ранящими до крови:

«Алиса, прости, но я не могу больше с тобой общаться. Олег показал мне доказательства… Я не знаю, что и думать. Но мой муж работает в компании, связанной с бизнесом Олега. Мы не можем рисковать. Прости».

Эта короткая цифровая записка оказалась тяжелее кирпича, упавшего на грудь. Воздух вышиблен из легких. На глаза навернулись горячие слезы, первые за весь этот ужасный день. Катя, которая знала меня больше пятнадцати лет, которая была подружкой на моей свадьбе, которая держала на руках новорожденного Сашу, которая была свидетельницей всей моей жизни с Олегом — всех взлетов и падений, всех радостей и горестей… Она предала меня из страха перед ним. Из страха перед человеком, о манипуляциях и контроле которого она знала лучше, чем кто-либо другой.

Оцепенение медленно сменялось отчаянием, глухой, беспомощной яростью — не на Катю даже, а на систему, на мир, в котором такой человек, как Олег, мог безнаказанно разрушать чужие жизни. На несправедливость того, что я, пытаясь лишь защитить себя и сына, оказалась в положении преступницы, изгоя, чуть ли не душевнобольной в глазах окружающих.

Я сидела на кухне, бессмысленно глядя в стену, когда позвонила Екатерина Максимовна.

— Я получила около десяти звонков от разных журналистов за сегодня, — без предисловий сказала она. — Олег дал большое интервью, в котором намекает на вашу психическую нестабильность, возможные аферы с имуществом компании и, конечно, тайные отношения с Владимиром Астаховым. Ничего конкретного, только намеки, но они создают очень определенную картину.

— Он методично разрушает мою репутацию, — устало сказала я, проводя рукой по лицу. Глаза жгло от невыплаканных слез, от усталости, от напряжения. — И у него получается. Даже