Идеальный отец - Alexis Hall

Казалось бы, выбор был очевиден.

Вот только если бы я достал красивые керамические кружки, существовал вполне реальный риск, что Эстер решила бы, будто я пытаюсь пустить ей пыль в глаза. Потому что я совершенно не походил на человека, у которого водятся красивые керамические кружки. А дальше она, вероятно, начала бы задумываться, о чем еще я ей вру.

Или пришла бы к выводу, что я убил настоящих Люка О’Доннелла и Оливера Блэквуда – людей, у которых действительно могут быть красивые керамические кружки, – а их тела спрятал под половицами.

С другой стороны, если бы я подал ей чай в кружке с надписью «Массивная пизда» – опять же подарок от Прии, на этот раз исключительно для того, чтобы действовать мне на нервы, – она бы сразу поняла, какой я искренний, простой и непритворный человек, которому совершенно нечего скрывать. Или решила бы, что я какой-то женоненавистник, который совершенно не понимает, где проходят границы приличия.

О. Значит… все-таки красивые кружки, да?

Я вернулся с подносом красивых керамических кружек.

– Все в порядке, Люсьен? – спросил Оливер, поскольку у меня ушло около шести часов на то, чтобы сделать три чашки чая.

– Абсолютно! – воскликнул я.

– Я как раз спрашивала Оливера, – сказала Эстер, вежливо игнорируя мое странное-престранное поведение и беря одну из кружек, – почему вы решили заняться опекунством.

В голове стало пусто.

– Простите?

– Я как раз спрашивала, почему вы решили стать опекунами.

– Ну, – начал я. И не продолжал, пока не продолжать стало невозможно. – Просто показалось... мы вроде как почувствовали... Мы находимся на таком этапе нашей жизни...

– Усыновление не казалось нам правильным решением, – пояснил Оливер. – По крайней мере, на данном этапе. Особенно когда в стране так не хватает приемных семей.

Я закивал, как собачка на приборной панели.

Эстер отпила чаю и слегка подалась вперед. Она, как и прежде, была образцом открытости и доброжелательности. И, как и прежде, мой ящеричный мозг решил, что это идеальный момент, чтобы в панике заметаться по стенам и попытаться облизать собственные глазные яблоки.

– Итак, – произнесла она своим мягким, располагающим тоном, – одна из вещей, о которых нам нужно поговорить, – это семьи, в которых выросли вы оба.

Блядь-блядь-блядь.

Я в жопе. В жопе. В жопе.

– Это не попытка вторгнуться в вашу личную жизнь или заставить вас чувствовать себя некомфортно, – продолжила она, хотя я уже чувствовал себя крайне некомфортно и был почти уверен, что в мою личную жизнь только что вошли без стука. – Но это действительно поможет мне лучше понять вас обоих.

С присущей ему непринужденной элегантностью Оливер взял разговор на себя.

– Боюсь, в моем случае рассказывать особенно нечего. У меня было вполне обычное детство. Я всегда был довольно целеустремленным, а мои родители были строгими, но справедливыми.

Я старался не слишком пристально смотреть на него.

Не то чтобы я ожидал признания вроде: «Мои родители были мудаками и обращались со мной и братом как с дерьмом, просто делали это так вежливо, прилично и респектабельно, что мне понадобилось почти тридцать лет, чтобы понять, что они обращались с нами как с дерьмом». Но все равно было странно слышать, как он повторяет Эстер почти те же слова, что когда-то сказал мне на нашем первом свидании.

– Очевидно, – осторожно вставил я, – идеального детства не бывает.

Вероятно, Оливеру не хотелось плохо говорить о своем покойном отце перед совершенно посторонним социальным работником. Но мне все же хотелось верить, что ради него самого он не станет притворяться, будто все было прекрасно.

– Это правда, – согласился Оливер. – Мой отец…

Он замолчал и нахмурился, а я взял его за руку. Настолько поглощенный собственной паникой, я как-то не подумал о том, насколько тяжело все это будет для него.

– Мой отец, – повторил он, – был сложным человеком. Он… умер несколько лет назад, и, думаю… думаю, это заставило меня многое переосмыслить... – Оливер замолчал.

– О чем? – спросила Эстер.

– О себе самом, – наконец неуверенно сказал Оливер. – Я крепче сжал его руку. – О моих ценностях, – продолжил он. – Об уроках, которые он мне преподал, и о том, был ли я прав, усвоив их. – Он нахмурился еще сильнее. – Извините, все это как-то расплывчато и меланхолично. На самом деле я хожу к терапевту.

Я мог сказать об Эстер, что у нее фантастическая улыбка, кричащая о том, что все-правда-в-порядке. Даже мой ящеричный мозг начал спускаться с потолка.

– Нет, нет, – сказала она. – Я спросила, и любая информация помогает. – И, возможно, она поняла, что Оливеру нужна передышка, потому что повернулась ко мне. – А как насчет вас, Люк?

Моя способность ставить потребности Оливера выше собственных тревог стремительно испарилась.

– Насчет меня?

– Да.

– О. Ну, вы знаете. В принципе, как и у Оливера. Только не так. Нормально, в смысле. Очень нормально.

В глазах Эстер мелькнул огонек. Правда, не злой.

– Обычно, когда вещи нормальные, люди не говорят, что они нормальные, так часто.

– Я имеееею в виду, – ответил я, растягивая середину слова так долго, как только мог, в слабой надежде, что это выиграет мне немного времени. – У каждого свои... Ну, вы понимаете. Обстоятельства и все такое. Обычные нормальные обстоятельства.

Я был удивлен и немного успокоен, когда Эстер кивнула.

– Да, у каждого свои. Какими были ваши?

– Ну…

– Да?

– Ну…

Я замолчал.

– Ну…

И снова замолчал.

К сожалению, никто не собирался подхватывать эту мысль или как-то помогать мне с ней. Так что в конце концов пришлось перестать ходить кругами и выпалить на одном дыхании:

– Насамомделемоиродителибыливродекакроклегендамивосьмидесятых.

К моему легкому раздражению, Эстер по-прежнему была терпеливой и доброжелательной. Если бы Оливер не был геем, моим парнем и человеком, которого я предпочитал ни с кем не делить, я бы, наверное, предложил им сходить на свидание.

– Простите? – переспросила она. – Боюсь, я не совсем расслышала.

– Мои родители, – повторил я, чувствуя, как пересохло во рту и как язык внезапно стал слишком большим для моего рта, – были… ну, знаете… рок-легендами восьмидесятых.

Эстер просто кивнула.

– Мгм?

Я ненавидел все происходящее.

– Моя мама – Одиль О’Доннелл. Не «вроде