Прачка на краю реки - Меган Шейд

мощно, пока пальцы не касаются противоположного берега. Выбравшись на сушу, я делаю несколько шагов — ровно до того момента, пока цепь не натягивается с резким рывком, останавливая меня на полуслове.

Я ушла от него так далеко, как только могла, и по милости Судеб он не бросается в погоню.

22 БРЕННЕН

Я стою на берегу реки, глядя на промокшую фигуру на той стороне, которая демонстративно игнорирует меня, натянув цепь в отчаянной попытке оказаться как можно дальше. Она кажется такой маленькой, пока выкладывает каменный тур и что-то бормочет себе под нос.

И в то время как она вся кипит праведным гневом и возмущением, я могу описать свое состояние лишь одним словом: оцепенение.

Она действительно предпочла бы пытки тому, чтобы выдать мне информацию о пропавшей женщине. Я в этом уверен. Ярость в ее голосе — даже не просто ярость, а исступление — легко проникла мне под кожу, проложив путь до самых костей так, что отмахнуться было невозможно. Будто она никак не могла взять в толк, почему я просто не поверю ей на слово, что та женщина жива и здорова.

Но с какой стати мне верить? Она узница. Осужденная убийца.

Вот только мой дан правды за все это время ни разу не вспыхнул, указывая на ложь.

Разве что сегодня. Когда я допытывался, кто к ней приходил. А это значит, что все остальное было правдой. Что Хамиш избивал жену, а Прачка помогла ей сбежать. Что она хранит молчание лишь ради защиты беглянки.

Хотя… Могу ли я вообще теперь доверять дану?

Если она способна забирать их с моей кожи, может, она умеет управлять ими и иначе? Подавлять или заставлять умолкать.

Но и это не сходится. Дан вспыхнул лишь тогда, когда она солгала насчет того, что к реке никто не захаживал. Если бы она умела его контролировать, разве не заглушила бы его и тогда?

Я тру лоб, направляясь обратно к палатки и доставая полуготовый деревянный брусок. Мне нужно подумать. Успокоить бурю в голове, чтобы обрести ясность.

Нож в руке режет дерево как масло, пока я обдумываю слова Прачки. Марсайли тоже защитила бы Кенну. Без колебаний приютила бы ее и нашла способ помочь сбежать.

Отвращение бьет под ребра — сама мысль о том, что у этих двух женщин есть что-то общее, невыносима, и я веду лезвие слишком сильно, чуть не срезая птице клюв.

Я замираю, откладываю поделку и вместо этого беру пачку пергамента. Нужно зафиксировать мысли, пока я не начал сомневаться в увиденном. Записать всё, что произошло с момента моего прибытия.

Меня отправили сюда собирать сведения. Найти способ уничтожить ее, а пока — следить, чтобы она не сбежала. Ее связь с одной из пропавших женщин слишком очевидна, и мне это совсем не нравится. Связана ли она как-то со всеми ними? Или, что еще хуже, может, это она помогает им исчезать?

Я отгоняю эту мысль — загадка слишком сложна для одного вечера, — и начинаю с малого. Сделав глубокий вдох, я записываю даты исчезновения женщин, перечисляя подробности того, что случилось, когда она забрала мой дан. Как защитила Билли, починила его башмак. Как утверждала, что помогла жене тирана спастись.

Я записываю ее слова:

Хочешь считать меня монстром? Пожалуйста. Все и так считают. Я не уступлю. Я подвела слишком многих людей. Ее я не подведу.

Образ стоящей передо мной женщины — с развевающимися по ветру волосами, дикими от гнева глазами и яростной решимостью во взгляде — то и дело всплывает в памяти.

Пусть я чудовище, но неужели ты не допускаешь мысли, что во мне есть что-то еще? — сказала она.

Я записываю это.

Когда все изложено на бумаге, я перечитываю написанное. Затем еще раз.

Подавшись вперед, я прижимаю ладони к глазам. Если то, что она рассказала, правда, и она действительно помогла Кенне спастись от Хамиша, рискуя собственной безопасностью, то как это вяжется с образом женщины, убившей своего друга и возлюбленного век назад? Женщины, лишившей жизни шестерых за одну ночь? Убившей Марсайли?

Но она сама в этом призналась. Никогда не отрицала убийств.

Она сделала это.

И все же я никак не могу уложить в голове, как она на такое способна.

Эти две мысли отказываются уживаться вместе: что эта кроткая, миловидная девушка могла быть тем жестоким монстром, за которым я охотился годами. Как бы я ни пытался соединить их, они разделяются, как масло и вода.

Я отгоняю это смятение, потому что, по правде говоря, сейчас это не имеет значения.

Я здесь, чтобы выполнить задание и сдержать свою клятву. Меня едва не выворачивает от мысли, что я не могу покончить с этим прямо сейчас и двигаться дальше. И пусть я все еще не знаю, как ее убить, кое-что сделать я все же в силах. То, что поможет отвлечься от противоречивых эмоций, бушующих во всем теле.

Я беру второй кинжал, запихиваю его в голенище сапога и уже затягиваю перевязь меча, как вдруг слышу крик, а затем всплеск воды. Я отдергиваю полог палатки, рука сама собой тянется к клинку. Прачка — в воде, она как раз допевает песню и заканчивает стирку. Она поднимается на ноги, бредет обратно к этому берегу, прижимая руки к груди.

— Что случилось? — спрашиваю я, озираясь по сторонам в поисках угрозы.

— Ничего, — отвечает она, но голос сорван от слез. В желудке вспыхивает незваный, горячий комок вины. Она плачет? Из-за моего гнева? Моих обвинений?

На секунду у меня возникает непреодолимое желание сказать ей, что я верю. Что я не считаю ее убийцей этой женщины и намерен немедленно разобраться с Хамишем. Что в данном конкретном случае она поступила правильно.

Но я не позволяю себе этого. Не тогда, когда в голове еще бушует шторм, а логика и здравый смысл ведут войну с эмоциями. Осторожно обхожу ее стороной, давая ей широкий простор. Не потому, что боюсь нападения, а потому, что опасаюсь подойти слишком близко к ее боли — это окончательно затуманит мой рассудок. Она утирает глаза рукавом.

Она прижимает руку к груди, выбираясь из речки, а из ее сжатого кулака сочится кровь, окрашивая грязно-белую ткань платья.

— Ты ранена. — Грудь неожиданно сжимается.

— Я в порядке, — бросает она, избегая смотреть на меня. — Там был нож. В кармане каких-то штанов… — Она кивает на плывущую вниз по течению одежду. — Я полезла проверить, нет ли