Магия найденных вещей - Мэдди Доусон

спросила, как я себя чувствую, и привезла мне подарок – какую-то самодельную мазь от растяжек и сухости кожи. И растение в горшочке. Спатифиллум, лилия мира. На прощание она обняла меня и сказала: «По-моему, вам с Робертом пора пожениться. Теперь вы семья». И мы поженились.

– А потом родились мы с Хендриксом?

– Да. Сразу двое! Вот это был настоящий сюрприз. Я не очень следила за дородовой подготовкой, и мы думали, что у меня будет один очень крупный ребенок, а после рождения Хендрикса ты как будто сказала: «Йо-хо-хо! А обо мне вы не забыли?» Боже мой. Мы все были такие потные и уставшие, а вы с Хендриксом, такие широкоглазые малыши, так забавно таращились по сторонам и тянулись к груди, чтобы вас покормили. И Роберт… – Ее голос сорвался. – Роберт забрался в кровать, лег рядом со мной, рядом с тобой и Хендриксом и шепнул мне: «Тенадж, ты – волшебница. Ты взяла три дня музыки и волшебства и превратила их в двух детишек».

Потом мы замолчали. Мне не верилось, что папа такое сказал. Сейчас-то он точно не скажет ничего подобного. Но мне было приятно от мысли, что когда-то он нас хотел – в те далекие времена. Что он был рад нашему появлению на свет. Что-то дрогнуло в моем сердце. Он нас хотел.

Мама вздохнула.

– Вот так все и было. Это ваша история, малышка.

– Ничего так история, – улыбнулась я в трубку.

– Вы родились от любви, – сказала она. – Вы были зачаты во время самого невероятного на планете проявления мира и любви – полмиллиона человек собрались под проливным дождем ради музыки и любви. Как бы все ни сложилось, вы появились на свет от любви. Вас прислали на Землю специальной доставкой от Вселенной.

В тот год нам с Хендриксом исполнилось по шестнадцать. Он уже встречался с Ариэль и работал вместе с отцом на ферме. Я по-прежнему писала стихи, работала в школьной газете и сочиняла рассказы о безответной любви. Я перестала встречаться с Билли Дэвидом, с его неуклюжими руками и по-детски непристойной манерой восседать на мотоцикле – и закрутила любовь с парнем, который почему-то называл себя Степным Волком. Он был очень опасным, и еще поэтом. Мы гуляли тайком по ночам, когда добропорядочные пембертонцы уже давно спали и видели третий сон. Мои родители его ненавидели, хотя я была на сто процентов уверена, что Тенадж он бы понравился, если бы мне удалось привезти его к ней в Вудсток.

Мы подолгу бродили по лесу совершенно одни. Я рассказывала ему о своей маме-хиппи и о Вудстоке, а он говорил, что сам собирается переехать в Вудсток. У него была замечательная мечта: поставить раскладной столик на улице где-нибудь в центре города и за пять минут сочинять стихотворения на заказ. Он будет получать пять долларов за каждое, станет знаменитым и, возможно, богатым.

В тот день, когда он об этом сказал, мы занялись любовью прямо в лесу, расстелив на земле его черную кожаную косуху.

Это был мой первый раз. Все закончилось, а я лежала с саднившим влагалищем, в спину впивались тонкие острые веточки, что-то твердое давило мне на затылок. Наверное, камень. Глаза щипало от слез, и я думала, что это, наверное, самое романтичное из всего, что только может случиться с человеком. И если я забеременела, значит, так тому и быть. Это будет дитя леса, свежих весенних листьев, поэзии и мечты о Вудстоке. Я посмотрела на Степного Волка, который в эти минуты был для меня самым красивым человеком на свете. Он лежал на спине, глаза его блестели в солнечном свете, великолепное тело было как будто выставлено напоказ всему миру.

Я решила, что, если я забеременела после этого раза, значит, это судьба и у меня будет повод позвонить Тенадж и рассказать ей об этом празднестве удивительной непрерывности жизни, о ее наследии. Ее это ошеломит и обрадует. Я приеду к ней в Вудсток, и мы проведем лунную церемонию – зажжем свечи и будем танцевать под луной. Мы сделаем все, чтобы этот ребенок почувствовал себя желанным. Мы отпразднуем мое материнство.

По какой-то причине мы с ней перестали общаться каждую неделю. Я ей звонила примерно раз в месяц, но она все время была занятой и рассеянной. Я пыталась снова поговорить с ней о Вудстоке, мне хотелось услышать, как сильно мама и папа любили нас с Хендриксом. Но она была полностью сосредоточена на своей галерее, ее голос звучал отстраненно и сухо. Она сказала, что жутко устала. Она была занята, и я тоже была занята.

Но мы все равно были связаны… Мы мало общались, но это было нормально. Я решила, что, если забеременею, наверное, перееду к ней в Вудсток. Степной Волк тоже может жить с нами – мы будем как настоящие хиппи.

Но я не забеременела и не стала звонить маме. А потом, через несколько месяцев, когда собралась связаться с ней, но оказалось, что телефонную будку убрали. От нее не осталось вообще ничего, только бетонный фундамент с вросшей в него монеткой.

Глава семнадцатая

– Ты же знаешь, что я отношусь к тебе как к родной дочери, да? – спрашивает меня Габора.

Она улыбается, демонстрируя милые старушечьи ямочки на щеках. Но меня не обманешь. Габора, благослови ее Боже, вовсе не милая и безобидная старушка. Я работаю с ней с самого первого дня в издательстве, когда я была еще только «рекламным детенышем», как она меня называла. Она до сих пор всем рассказывает, что ей пришлось взять меня под опеку и как следует обкатать, из-за чего я себя ощущаю скаковой лошадью или вроде того. Но, наверное, в этом есть доля правды: она была моей первой серьезной проверкой на прочность.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Мне очень приятно…

Она меня перебивает:

– Вот поэтому я считаю себя вправе спросить, что у тебя на ногах! Кто вообще носит такую обувь?!

Она смеется и качает головой.

Я стояла перед ней в матерчатых сабо, леди и джентльмены. Можете подавать на меня в суд. Но мне в них удобно. К тому же мы летели в самолете. Пришлось снимать туфли на личном досмотре перед вылетом. А сабо легко снимаются и надеваются. Идеальная обувь на случай, когда надо следить не только за собственными вещами, но и за вещами одной неблагодарной старушки, за которую я ответственна в течение следующих трех дней.

Я вздыхаю. Мы пережили проверку безопасности в аэропорту, и бесконечное ожидание в зале выхода на посадку (то за бутылкой воды, то за журналом «Пипл»,