Сахарная империя. Сделка равных - Юлия Арниева

— Покойный граф, — поправила я.

— Да, да, покойный, но это неважно. Важно то, что ты вхожа в такой дом! Кэти, ты просто обязана представить меня графине. Как старшая сестра ты должна позаботиться о моём будущем, — она выпрямилась, и в её голосе зазвенели требовательные нотки. — Мне нужна хорошая партия, а для этого нужны связи. Ты ведь понимаешь, что в Кенте это невозможно? В Кенте нет никого, кроме мелкопоместных сквайров и безденежных офицеров. А здесь, в Лондоне, с твоими знакомствами…

Она окинула меня оценивающим взглядом, и я поймала в нём то, что Лидия не смогла скрыть: жгучую и злую зависть. К моему платью, к моему дому, к моему чаю у графини, ко всему, что она считала незаслуженным.

— Конечно, мне нужен новый гардероб, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — То, что я привезла из Кента, для Лондона совершенно не годится. Фасоны прошлогодние, ткани простоватые. Мне бы к хорошей модистке. Мадам Лефевр, говорят, лучшая на Бонд-стрит? Ты, наверное, у неё шьёшь? Уверена мадам Леф…

— Лидия, — перебила я её, — зачем ты пришла? Не для того же, чтобы обсуждать наряды.

Улыбка на её лице дрогнула, в глазах промелькнуло искреннее недоумение, а под фарфоровой маской мелькнуло что-то некрасивое и растерянное. Она явно не ожидала такой реакции, в её картине мира я по-прежнему оставалась той мягкотелой Катрин, которая годами потакала любым её капризам, отдавала лучшие ленты и безропотно выслушивала жалобы, лишь бы сестренка была довольна и моя холодность её сейчас дезориентировала.

— Так-то ты встречаешь родную сестру? — голос её стал выше, обиженнее. Нижняя губа чуть выпятилась — жест, отработанный ещё в детской, когда нужно было выпросить у маменьки лишний кусок пирога или чужую куклу. — Я ехала из Кента, чтобы тебя увидеть, а ты…

— Когда ты в своём письме судье написала, что я повредилась рассудком, — произнесла я тихо, глядя ей прямо в глаза, — ты забыла про сестринскую любовь. Впрочем, как и маменька и братец.

Лидия замерла. Лицо застыло, и то, что обнажилось под ним, я видела впервые: голый, незащищённый испуг. Не страх перед последствиями, до последствий она ещё недодумала, просто растерянность человека, который пришёл с заученной ролью и вдруг обнаружил, что пьесу поменяли.

Но она быстро взяла себя в руки. Это заняло несколько секунд, не больше: глубокий вдох, чуть опущенные ресницы, пальцы, разгладившие складку на юбке. Лидия всегда перестраивалась мгновенно, подчиняясь инстинкту как кошка, которая падает и переворачивается в воздухе лапами вниз, не задумываясь, как именно это делает.

Когда она снова подняла глаза, в них была уже другая Лидия — женщина, привыкшая выкручиваться. Она села ровнее, чинно сложила руки на коленях и легко, почти небрежно пожала плечами — мол, ну было и было, что уж теперь.

— Я была расстроена, Кэти. Твой побег ударил по всей семье. От нас отвернулись друзья, соседи шепчутся, несут бог знает что. Ты не представляешь, через что мы прошли.

Ни тени раскаяния, ни полслова о том, что письмо было ложью. Просто «я была расстроена», как будто это всё объясняло, как будто расстройство давало право отправить родную сестру в Бедлам.

— Но, — она сделала паузу, и голос её потеплел, стал доверительным. Я знала эту интонацию, Лидия использовала её, когда нужно было подвести к чему-то особенно неправдоподобному, — знаешь, несмотря на всё, что ты натворила, Колин выказал истинное благородство. Он всё ещё любит тебя и готов принять обратно. Он сам признавался мне, как сильно страдает в этом вынужденном одиночестве, и ты даже не представляешь, насколько тяжело ему…

Я не выдержала и рассмеялась. Громко, от души, запрокинув голову, так смеются над хорошей шуткой в весёлой компании, когда кто-то выдал что-то настолько нелепое, что сдержаться невозможно. Колин страдает. Колин любит. Боже мой, это было лучшее, что я слышала за весь этот бесконечный день.

Лидия же осеклась на полуслове, так и не закрыв рот. Она смотрела на меня с таким выражением, словно я внезапно заговорила на мертвом языке или прямо у неё на глазах превратилась в кого-то другого. А спустя несколько секунд её тщательно выбеленная маска окончательно треснула.

— Ты смеёшься? — её голос сорвался на визг, лишая её всякого сходства с благовоспитанной леди. — Ты смеёшься⁈ Ты хоть понимаешь, что ты наделала⁈

Она вскочила, и её лицо, которое минуту назад казалось кукольно-безупречным, исказилось такой неприкрытой злобой, что вся былая красота мгновенно померкла. На скулах проступили некрасивые красные пятна, ноздри хищно раздулись, а подбородок мелко задрожал от ярости.

— Ты всё разрушила! Всё! Из-за твоего безрассудства Эдвард потерял двух партнёров. Они отказались вести с ним дела, потому что его сестра устроила скандал на весь Лондон! Он урезал нам содержание, мне и маменьке, потому что денег не хватает! Маменька не выходит из дома, потому что стоит ей только показаться в Бате, как все прикрываются веерами и шепчутся ей вслед!

Она задохнулась, набрала воздуха и метнулась в сторону, зацепив каблуком ножку столика. Чашка подпрыгнула на блюдце, но Лидия даже не обернулась.

— Нас перестали приглашать на приёмы! Ты слышишь? Перестали! Леди Честерфилд, которая каждый год звала нас на Рождество, в этом году прислала записку, что «к сожалению, обстоятельства не позволяют». Обстоятельства! Все знают, какие обстоятельства! Миссис Харпер переходит на другую сторону улицы, когда видит маменьку! На другую сторону улицы, Кэти! Мистер Гринвуд отменил приглашение на охоту, которое обещал Эдварду ещё в марте! Три семьи, три!

Она развернулась ко мне, и в голосе её зазвенела новая нота уже не общесемейная обида, а личная, выстраданная, та, что жгла сильнее всего.

— А знаешь, что случилось с мистером Уитфилдом? — она почти выкрикнула это имя, как выкрикивают улику в суде. — Мистер Уитфилд, помощник управляющего поместьем лорда Кроуфорда. Он ухаживал за мной с Пасхи! Присылал цветы каждый вторник, водил на прогулки, говорил с Эдвардом о приданом! Эдвард дал согласие, понимаешь, Кэти? Согласие! Оставалось только объявить о помолвке!

Она задохнулась, прижала кулак ко рту и на секунду зажмурилась, будто воспоминание причинило ей физическую боль.

— А потом вышла эта заметка в «Морнинг Пост». Два дня, Кэти. Два дня после заметки и мистер Уитфилд перестал присылать цветы. Просто перестал, без письма, без объяснений. Эдвард послал ему записку, а в ответ