Сахарная империя. Сделка равных - Юлия Арниева

Она зло и некрасиво всхлипнула, втянув воздух сквозь стиснутые зубы.

— А на следующий день я увидела его в Танбридж-Уэллсе. Он прогуливался по Пантайлзу с мисс Бёрчвуд, дочерью аптекаря, Кэти! Аптекаря! Рыжей, конопатой, с лошадиными зубами! И он вёл её под руку и смотрел на неё так, как смотрел на меня, и когда я прошла мимо, он отвернулся. Просто отвернулся, будто меня не существует. Будто он не говорил мне у калитки в парке, что я самая красивая девушка во всём Кенте.

Голос её дрогнул на последних словах, и на мгновение я увидела не фурию и не кокетку, а несчастную девятнадцатилетнюю девчонку, у которой отобрали единственное, на что она рассчитывала, но в следующую секунду её лицо снова ожесточилось, и она выпалила:

— И это из-за тебя! Из-за тебя он ушёл! К мисс Бёрчвуд! Аптекарской дочки! С её приданым в две тысячи фунтов! Какое унижение!

Она метнулась к камину, упёрлась ладонью в мраморную полку, тяжело дыша, и я видела, как поднимаются и опадают её плечи под тонким муслином.

— А знаешь, что эта дрянь Бёрчвуд рассказала ему, когда я проходила мимо? Что миссис Бейкер, жена старшего церковного старосты, громко и отчётливо, так чтобы слышал весь стол, осведомилась у соседки, не та ли это мисс Морган, чья сестра сбежала от мужа и теперь заводит весьма странные знакомства в Лондоне.

Это Лидия рассказала уже тише, глуше, стоя у камина и не глядя на меня, водя пальцем по холодному мрамору.

— На прошлой неделе в Бате на ежегодном балу в Верхних залах маменька хотела представить меня полковнику Эборну. Вдовец, пятьдесят два года, подагра, но у него поместье в Сомерсете и четыре тысячи годового дохода. Маменька два месяца добивалась приглашения через миссис Рэндолф. Два месяца! И когда мы наконец вошли в зал, и маменька подвела меня к нему, он посмотрел на меня, потом на маменьку, потом снова на меня и сказал: «Морган? Не из тех ли Морганов, что связаны с виконтом Сандерсом?» И маменька ответила «да», потому что, что ещё она могла ответить, а он поклонился и ушёл. Молча. Даже не извинился.

Лидия уже стояла передо мной, тяжело дыша, и в её голубых глазах не было больше ни кукольной миловидности, ни рассчитанного обаяния. Только жгучая ненависть, а под этой ненавистью, тщательно запрятанный страх.

— Мне девятнадцать лет, Кэти! Девятнадцать! — она судорожно прижала ладонь к груди. — Мне нужно выходить замуж, а кто теперь на мне женится? Кто возьмёт в жёны сестру женщины, которая… которая…

Она не договорила, её губы задрожали, глаза заблестели, но я не могла понять, были ли это слёзы гнева или отчаяния.

А через миг, так же внезапно, как вспыхнула, Лидия погасла. Несколько секунд она молчала, глядя в пол. Когда она заговорила снова, голос её изменился. Куда-то делись визг и ярость, и осталась только усталость, и я насторожилась, потому что и эту интонацию распознала мгновенно: Лидия переходила к третьему акту.

— Маменька плачет каждый вечер, — произнесла она негромко, всё ещё глядя в пол. — Ты этого не видишь, тебе всё равно, а я вижу. Она сидит у себя в комнате после ужина, и думает, что никто не слышит, Кэти. Она стала старухой за этот месяц. Похудела, пожелтела, доктор Грин прописал ей капли, от которых она ходит как пьяная и путает имена. Позавчера назвала меня Катрин, потом поправилась и заплакала.

Она подняла на меня влажные глаза, но я увидела в них только расчёт. Старательный расчёт девочки, которая перепробовала лесть, требования и крик и теперь доставала из арсенала последнее оружие — жалость к матери. Самое безотказное, самое старое, проверенное поколениями дочерей: ты ведь не бросишь маменьку?

— Она ведь не сделала тебе ничего плохого, — Лидия чуть подалась вперёд. — Она просто испугалась. Мы все испугались. Колин был в ярости, Эдвард кричал, а маменька… она написала то письмо, потому что Эдвард сказал, что иначе он прекратит содержание и выставит нас из дома. У неё не было выбора, Кэти. Ты ведь понимаешь? Она старая, больная женщина, и она боялась остаться на улице.

Голос её стал вкрадчивым, и на мгновение я задумалась: верит ли она сама в то, что говорит? Вероятно, отчасти да. Лидия принадлежала к тому сорту людей, которые умеют верить в собственную ложь ровно настолько, насколько это нужно для убедительности, а потом, когда надобность отпадает, забывать её с той же лёгкостью, с какой забывают вчерашнюю погоду.

— Если бы ты только навестила её, Кэти, — Лидия поймала мой взгляд и не отпускала, — Ей стало бы легче, и может быть мы могли бы…

— Ты закончила?

Лидия моргнула, сбитая с толку моим будничным тоном, каким обычно справляются у экономки о распоряжениях на ужин. Возможно она ожидала слёз и оправданий, всего того, что составляло привычный словарь её общения с прежней Катрин, но наткнулась на вежливое равнодушие.

Я же не спеша поднялась из кресла, оправляя платье, и подошла к дверям гостиной.

— Дик.

Он появился мгновенно, его взгляд скользнул по мне, по Лидии, по сдвинутой на край стола чашке и вернулся ко мне, ожидая распоряжений.

— Проводи мисс Морган к выходу.

— Что? — Лидия резко отступила на шаг, её каблук скользнул по гладкому дереву, и она едва не потеряла равновесие. — Ты… ты выгоняешь меня?

— Ни тебя, ни мать, ни брата я больше видеть не желаю. Вы отказались от меня, когда написали те письма под диктовку Колина. Не приходите в этот дом, никто из Морганов здесь больше не будет принят.

— Да как ты смеешь! — Лидия вспыхнула, голос снова сорвался на визг, и где-то в глубине дома, кажется на кухне, звякнула посуда. — Я твоя сестра! Ты не имеешь права!

— Дик.

Дик шагнул вперёд, Лидия тотчас попятилась, упёрлась ногой в столик, и многострадальная чашка наконец опрокинулась, расплескав остатки чая по полированному дереву.

— Не трогай меня! Убери руки! Я сама…

Но Дик уже крепко взял её под локоть, как берут расшалившуюся кобылу за повод, и повёл к двери. Лидия вырывалась, пыталась упереться каблуками в паркет, но каблуки скользили по натёртому воском дереву, не находя опоры, а Дик был, как всегда, невозмутим, и движение к выходу