Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub

35 глава

Женя

Мы разговариваем несколько часов. Не о серьезном. Не о нас. О глупостях, о мелочах, о том, что казалось бы не имеет значения, но из чего на самом деле состоит жизнь. Он рассказывает, как в детстве мечтал стать летчиком и собирал модели самолетов, и они до сих пор лежат где-то на антресолях в старой квартире его родителей. Я рассказываю, как однажды покрасила волосы в фиолетовый перед выпускным и мама не разговаривала со мной три дня, а потом сказала, что ей даже нравится, но ей сложно в этом признаться.

Он смеется, и его плечо вздрагивает рядом с моим, и от этого по всему телу разливается тепло…

Иногда мы замолкаем, тишина между нами ощущается уютной. Он берет мою руку и переплетает наши пальцы, и мы сидим так, глядя, как темнота за окном медленно отступает, уступая место рассвету — бледному, с розовой полосой у горизонта.

— Женя, — говорит он в какой-то момент, когда небо становится из серого голубым, и первые лучи ложатся на паркет длинными прямоугольниками.

— М?

— Я хочу попробовать. С тобой… Я хочу быть с тобой, и я понимаю, что не заслуживаю этого, и что ты имеешь полное право послать меня, и что три месяца назад я сделал все, чтобы ты никогда не захотела меня видеть, но…

— Влад.

— Подожди. Дай договорить, потому что если я остановлюсь, то не смогу начать заново. Я хочу быть с тобой. Не тайно, не украдкой, не по ночам на кухне. Чтобы Маша знала, чтобы все знали. Я хочу чтобы ты жила с нами, и готовить тебе ужин, когда ты устанешь, и засыпать рядом с тобой, и просыпаться, и видеть тебя первым, и знать, что ты никуда не уйдешь, потому что ты сама решила остаться. Не потому что я плачу тебе зарплату, не потому что Маша к тебе привязалась, а потому что ты хочешь быть здесь. Со мной.

Он замолкает. Его пальцы сжимают мою руку крепче, и я чувствую, как напряжено все его тело, от плеча до кончиков пальцев, будто он готовится к удару.

Я смотрю на него в утреннем свете — на профиль, на тени под глазами, на линию челюсти, на губы, которые целовали меня несколько часов назад с такой нежностью, что я до сих пор чувствую их на своей коже. И думаю о том, что умный, правильный, разумный ответ — это «мне нужно подумать». Или «давай не торопиться». Или «я не готова».

А потом думаю о том, что три месяца разумности едва не убили нас обоих.

— Мне страшно, — говорю честно.

Он поворачивает голову и смотрит на меня, и в его глазах нет разочарования, потому что он ждал этих слов, потому что ему тоже страшно, и он это знает, и не пытается делать вид, что нет.

— Мне тоже, — отвечает тихо.

— Я боюсь, что ты снова... Что однажды утром ты проснешься и решишь, что все это была ошибка, и я снова окажусь на улице, только в этот раз будет еще хуже…

Он разворачивается ко мне всем телом, берет мое лицо в ладони и заставляет смотреть ему в глаза.

— Не сделаю, — говорит. — Женя, я не сделаю. Я знаю, что мои обещания сейчас стоят немного, потому что я уже показал, на что способен, когда пугаюсь. Но я могу только одно — каждый день доказывать, что в этот раз все иначе. Не словами. Делами. Каждый день. Столько, сколько тебе понадобится, чтобы поверить…

Я смотрю ему в глаза — серые в утреннем свете, усталые, покрасневшие от бессонницы и от чего-то еще — и вижу в них то, что он так долго прятал. Не желание, не страсть, не голод. Решимость. Непоколебимую решимость человека, который наконец перестал убегать.

— Хорошо, — говорю.

— Хорошо?

— Давай попробуем.

Несколько секунд он не двигается, не дышит, будто боится, что ослышался. Потом выдыхает и прижимается лбом к моему лбу, и его руки соскальзывают с моего лица на плечи, и он притягивает меня к себе и обнимает.

— Спасибо, — выдыхает в мои волосы.

— Пока не за что, — бормочу ему в плечо. — Мы еще даже не начали.

— Начали, — говорит. — Уже начали.

Мы сидим так, обнявшись на полу, у окна, утреннее солнце ползет по паркету, добираясь до наших босых ног, и я чувствую его губы на моем виске, его дыхание в моих волосах, тепло его тела вдоль всего моего тела, и мне хорошо.

А потом он говорит то, о чем мы оба думаем:

— Маша.

Одно слово. Холодок проходит по моему позвоночнику.

— Да, — отстраняюсь, смотрю на него. — Маша…

Мы оба знаем. Маша очень хорошо ко мне относится. Маша просила как подарок на день рождения возможность со мной общаться. Маша засыпает лучше, если я рядом…

Но одно дело, когда ребенок фантазирует о том, как было бы здорово, если бы папа и Женя были вместе. И совсем другое, когда это перестает быть фантазией и становится реальностью, в которой нужно жить каждый день. Когда чужая женщина действительно занимает место рядом с ее папой, место, которое когда-то принадлежало маме. Когда абстрактное «было бы здорово» превращается в конкретные завтраки, и прикосновения, и закрытые двери спальни, и перестроенный быт…

Дети чувствуют иначе, чем говорят. Маша может хотеть этого в теории и не выдержать на практике.

— Я не знаю, как ей сказать, — Влад проводит ладонью по лицу. — Я никогда не приводил домой женщин после Кати. Она не знает, как это… Для нее Женя — это Женя, няня, подруга, близкий человек… Но Женя — папина девушка...

— Звучит странно, — говорю тихо.

— Звучит страшно, — поправляет он. — Если она не примет... Женя, если она не примет — это будет катастрофа. Для нее, для тебя, и… для нас.

— Может, не стоит торопиться, — предлагаю. — Не говорить сразу. Пожить так некоторое время, дать ей привыкнуть к тому, что мы больше времени проводим вместе, а потом…

— Ты права, — кивает.

Мы смотрим друг на друга, и в его глазах я читаю то же, что чувствую сама — облегчение от принятого решения и тревогу от всего, что за ним стоит. Он наклоняется и целует меня, коротко, мягко, в уголок губ.

— Нам нужно привести себя в порядок, — говорю, потому что солнце уже высоко и Маша может проснуться в любую минуту. — Если она увидит нас вот так, на полу…