Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

— Может, в этом и нет смысла, — ответил он. — Ты когда-нибудь думала об этом? Ты рождаешься. Ты живешь. Ты умираешь. Это естественный цикл, который человечество повторяет тысячи лет.

Эта правда была пустой и резкой. Люди спорили о смысле жизни, вели войны под видом справедливости и цеплялись за религии, которые обещали и начало, и конец. Мы оправдывали жестокость ради загробной жизни, наличие которой никто не мог доказать, и боялись смерти. Всё, что мы делали — наши войны, наши верования, наши стремления к искуплению — было вызвано страхом перед концом.

Грим прочистил горло, его взгляд был сосредоточен на изображении Паоло и Франчески Родена. Паоло, отчаянно тянущийся к своей возлюбленной, их связь ускользает прямо из рук.

— Может, дело в том, как ты живешь, — сказал он, поворачиваясь, чтобы убрать выбившуюся прядь волос за мое ухо. — Взаимоотношения и время, проведенное вместе, какими бы мимолетными они ни были. Ты ищешь утешения в идее чего-то за пределами меня, надеясь, что это придаст смысл твоим страданиям. Комфортная ложь, обернутая в надежду, не дающая людям встретиться лицом к лицу с ужасающей правдой: что я, возможно, действительно конец, и всё, что у тебя остается — это то, как ты распорядилась временем, которое тебе было дано.

Мои пальцы сжались вокруг memento mori в ладони. Солнечный свет лился сквозь высокие окна, отбрасывая мерцающие лучи на «Врата ада» Родена. Снаружи мир казался невероятно красивым, резкий холод ноября во Франции был смягчен теплом света.

— Но что я знаю? Я всего лишь Смерть, — добавил Грим, прерывая мои мысли, его голос стал холодным. — С днем рождения, Астория. Ради твоего и моего сердца, надеюсь, он последний.

И затем, с последним словом, он исчез — он исчез так же быстро, как и его резкие прощальные слова, оставив лишь пустоту тишины и его отсутствие, тяжело висящее в воздухе.

Глава двадцать третья

Астория

Ноябрь 2018 г.

Я держала ожерелье на ладони, заметив надпись, которую никогда не видела раньше: «Мое любимое проклятие». Прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как он подарил его мне, и я не могла не улыбнуться воспоминанию о том, как я швырнула его ему в голову, наблюдая, как оно со звоном катится по плитке, а он исчезает в воздухе. Вместо того чтобы оставить, я завернула его в салфетку, добавив в свою маленькую коллекцию сокровищ рядом с книгой матери и письмом отца.

Было странно — находиться здесь, в доме Смерти.

Был поздний вечер, и я была одна. Дэй заглядывал несколько раз, но учитывая приступы усталости из-за путешествий через порталы и смену часового пояса, я проспала большую часть дня.

Снаружи горизонт простирался зеленой дымкой, где высокая трава сливалась с грозовым небом, целующим суровое, беспокойное море. Меланхолия была первым словом, пришедшим на ум. И все же что-то в ветре — ритмичное дыхание травы, гнущейся под его волей, словно пульс, эхом разносящийся над холмами — пробудило что-то более глубокое внутри меня. Это была не печаль. Это был покой.

Я наполовину ожидала оказаться в глубинах огненной пещеры, за лиги под поверхностью земли. Но вместо этого я смотрела на суровые земли Исландии. Когда я спросила Дэя об этом, он только пожал плечами, прежде чем скрыться за закрытыми дверями комнаты Грима.

Коттедж был не таким, как я представляла. Он не был холодным или внушительным, как какой-нибудь пещерообразный особняк, полный суровых напоминаний о существовании Смерти. Он был маленьким, тихим, обжитым и очаровательным.

Гостиная с потертыми кожаными диванами и декоративными подушками, в камине потрескивал огонь. Запах древесного дыма и кожи наполнял воздух, создавая приглашающее тепло. Кухня, хоть и простая, была хорошо оборудована: грубые деревянные шкафы, выкрашенные в приглушенный оттенок синего, и полки, заполненные коллекцией специй и чаев на все случаи жизни. Маленький обеденный стол стоял у окна, мягкий свет снаружи освещал несколько блюд, тарелок и разномастных кружек.

Прошлую ночь я спала на потертом кожаном диване, свернувшись калачиком под старым одеялом, которое слабо пахло удом.

Комната Грима была единственной спальней в доме, спрятанной за низкой дверью, ведущей из гостиной. Ванная была маленькой, но функциональной, и в конце коридора находился кабинет, где пыльные книги и рассыпанные бумаги были навалены высокими стопками, а странные артефакты загромождали полки от пола до потолка.

Его пространство было своеобразным, уютным сочетанием обжитого хаоса и комфорта. Совсем не похоже на него: такого аккуратного, такого расчетливого. Такого холодного.

И все же здесь, в его пространстве, он чувствовался совершенно иным. Чем-то предсказуемым. На удивление — человечным.

Я встала с дивана и подошла к окну, отодвинув тяжелые шторы. Мир снаружи был одновременно широким и диким, но с моего места я почти могла забыть о его значимости и о темном присутствии, которое его преследовало.

Проснувшись после обеда, я провела несколько часов, заглядывая в каждую незапертую комнату и шкафчик, которые могла найти. Кладовая Грима была заполнена базовыми продуктами, в холодильнике стояли молоко и яйца — ничего слишком необычного. И это только усиливало мое любопытство о существе, которому я продала свою душу.

Ванная комната была простой, но уютной: нежно-желтые стены, чистая белая плитка и большая ванна, которая выглядела божественно. Даже здесь были предметы первой необходимости, которые казались странно домашними: ароматические гели для душа, сухие цветы в пробирках, разнообразные соли и пушистые полотенца. Мне хотелось чувствовать дискомфорт, но при каждом повороте ручки я открывала секреты о Смерти, которые так расходились с тем, что, как я думала, я знала о нем…

О нем.

Его кабинет теперь был заперт благодаря Дэю, и тот факт, что он это сделал, заставил меня скрежетать зубами. Напоминание о том, что, несмотря на все, что меня преследовало, я все еще не принадлежала этому месту. Какие секреты я не должна была обнаружить?

Несмотря на уют коттеджа, я не могла не волноваться о Гриме. Я подошла к его богато украшенной двери, подняла кулак, словно собираясь постучать, но заколебалась. Дэй ясно дал понять, что ни при каких обстоятельствах я не должна ее открывать.

Сжав большую латунную ручку, я начала осторожно поворачивать ее, и мягкий щелчок засова подтвердил, что дверь не заперта. Мое сердце бешено колотилось, и напряжение в руках почти заставило меня выпустить ручку. Всего один маленький толчок — и