Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

— Я… э-э… возьму еще одно одеяло. — Он почесал затылок, его голос внезапно стал напряженным. Его обычная уверенность исчезла, сменившись странной нерешительностью, которая ему не принадлежала.

Я моргнула, звук его шагов по полу вернул меня в настоящее. На долю секунды я подумала, что это абсурдно. Смерть, эта сила природы, этот человек, который никогда не казался взволнованным, который контролировал каждый момент нашего взаимодействия… нервничал?

— Грим, — мягко сказала я, и звук моего голоса, казалось, разорвал напряжение, висящее в воздухе. — Все в порядке. — Я не знала, что на меня нашло, но прежде чем я успела передумать, я взяла его руку в свою, прохлада его кожи, такая знакомая, сколь бы тревожной она ни была, заземляла меня.

Его глаза расширились на долю секунды, словно он не ожидал, что я пошевелюсь.

Я не остановилась на этом. Я мягко потянула его, побуждая сесть рядом со мной. Кровать казалась большой, слишком большой по сравнению с пространством между нами.

— Давай просто… останемся здесь. — Мое сердце бешено колотилось от его близости, но я не хотела отстраняться сейчас.

Я чувствовала, как он напрягся, он был готов отступить, но вместо этого я забралась в кровать, свернувшись калачиком на той стороне, где простыни были еще нетронуты, и ждала.

В его позе появилось легкая расслабленность. Его рука, все еще мягко сжимающая мою, не отстранялась. Он замер, позволяя моменту полностью раскрыться, не уверенный, последует ли он за мной в маленькое, интимное пространство, которое я создала.

Гром бури сотрясал окна, но теперь казалось тише, менее угрожающе. И несмотря на напряжение, несмотря на бурю, все еще бушующую снаружи, я почти слышала, как он вздохнул.

— Я не знаю, что и думать об этом, — наконец пробормотал он.

И в этот тихий момент он лег рядом со мной, его тело все еще излучало тепло, но комната чувствовалась иначе. Не холодной. Не отстраненной.

Просто новой.

Это было начало.

Глава двадцать четвертая

Грим

Я чувствовал мягкое, едва уловимое дыхание рядом со мной, его эхо было каким-то более глубоким, чем буря за окном.

Наша близость была странной. Странной в том смысле, что она встревожила что-то глубоко внутри меня, что-то, что я давно, слишком давно похоронил, пока оно не всплыло на поверхность и не начало снова терзать меня.

Под лунным светом, проникающим сквозь окно, ее лицо смягчилось, дыхание стало ровным, но под всем этим я чувствовал легкую дрожь — след кошмара, который не так давно вырвал ее из глубины сна. Я чувствовал ее страх. Ее пульс участился, когда буря сотрясала стены коттеджа, и она отстранилась от меня, словно инстинктивно зная об опасностях ночи. Но сейчас? Теперь она была спокойна, ее тело расслабилось под тяжелым одеялом.

На мгновение мне почти захотелось тоже так спать. Без бесконечного тиканья времени в голове, без осознания того, что я никогда по-настоящему не отдохну.

Мне не нужны были ни сон, ни сны. Мне ничего из этого не нужно. Ни еда, ни питье, ни одежда, ни дом со всеми его вещами, ни границы человеческого сознания. Я мог от всего этого отказаться так же легко, как дождь, который сметет мягкое осеннее солнце.

Эту форму я создал своей волей, только чтобы успокоить ее и утешить тех, кого мне приходилось переправлять.

Я выбрал ее для себя в тот момент, когда увидел ее посреди дороги, и она заставила мой лоб нахмуриться от удивления. Мое суждение было затуманено в тот день, когда я встретил ее. Она была совсем не похожа на тех, кого я когда-либо встречал или представлял себе. Что Смерть должен делать со смертной, которая бросает вызов законам природы? Она была… и есть… аномалия.

И все же…

Я тяжело сглотнул, слегка изменив положение, словно это могло уменьшить напряжение в груди.

Мне не следовало быть так близко. Это было уже слишком.

Но вот она, достаточно близко, чтобы я почти чувствовал, как тепло ее кожи проникает в мою. От этого все внутри меня сжалось, в животе образовался странный узел.

У меня не было права такое чувствовать. Не было права желать ее. Желать чего-либо, связанного с ней, или желать того, что у нее было. Того, кем она была…

Смертность. Любовь. Окончательность.

Это была такая абсурдная мысль, я никогда не позволял себе предаваться ей. И все же она была, ее невозможно было игнорировать — она могла быть моим единственным шансом.

Я закрыл глаза, моя рука дернулась к ее волосам, мягким прядям, все еще влажным от пота после ее кошмара. Желание прикоснуться к ней было почти невыносимым.

Но я не мог.

Я был Смертью. Я был концом.

Я слишком долго оставался сторонним наблюдателем в жизни других людей. Я наблюдал, как живут и умирают смертные, любят и теряют, но всегда смотрел на них сквозь стекло, всегда со стороны.

Ее аромат еще витал в воздухе, сладкий и успокаивающий, смешиваясь с тяжелым запахом дождя и затяжной энергией бури. Я снова почувствовал это притяжение, эту боль глубоко внутри. Она не знала об этом, но она была всем, чего я не мог иметь. Всем, чего я хотел. Она была единственным, что заставляло меня чувствовать, будто я не застрял в бесконечном цикле.

Я ненавидел то, как сильно я жаждал узнать, каково это — быть человеком, испытать жизнь так, как это делала она. Любить ее не думая о вечности, стоящей на пути. Без проклятия, омрачающего каждое прикосновение, каждый мимолетный миг. Без силы, способной лишить простоты существования, возможности чувствовать радость, боль, потерю… чувствовать что-то, не обремененное последствиями.

Судьба сказала мне, что можно говорить правду вслух. Признать, что я чума, мечтающая стать человеком.

Астория считала себя проклятой, но по крайней мере она могла даровать жизнь. Возможно, в этом и заключалась мрачная ирония — что, пытаясь создать что-то новое, я оставлял после себя лишь горе; разрушение как следствие милосердия.

За всю свою вечность мне никогда не предоставляли выбора. Или нити, как называла это Фео. Ее полки, заполненные трагическими томами, повествующими о горьком начале и сладком конце человечества, ежедневно напоминали мне о том, чего у меня никогда не будет.

Рожденный из самой ткани вселенной, я был создан, чтобы управлять хрупким творением жизни и поддерживать его равновесие. Здесь не было места для пустых мечтаний, для праздных фантазий о величии. И все же, оглядывая свою комнату, я понимал, что, возможно, моя одержимость