Альфа Тео - Си Джей Праймер

бредет в общежитие на другом конце коридора, хлопая ладонью по стене, чтобы удержаться на ногах. Даже издалека, просто глядя на него, я могу сказать, насколько он пьян. Я останавливаюсь как вкопанная, уставившись на прекрасного мужчину, который так безжалостно оставил меня на обочине дороги сегодня вечером.

Затем кто-то подходит к нему сзади — красивая брюнетка, в которой я узнаю Саттон, участницу женского отделения. Она улыбается, обнимает его за талию, прижимается к нему и говорит что-то, чего я не слышу с этого конца коридора.

Мы с Тео встречаемся взглядами.

У меня такое чувство, что сердце разрывается в груди на части. Хотя я столько раз смотрела в эти великолепные карие глаза, мне кажется, что я смотрю на незнакомца. Я этого не вынесу.

Я быстро отвожу взгляд. Пробегаю последние несколько шагов до своей комнаты. Ныряю внутрь и захлопываю за собой дверь, запирая ее.

Я прислоняюсь спиной к двери, прерывисто дыша. Я не думала, что у меня осталось хоть немного слез, но их стало больше — они текут из моих глаз, стекая по щекам. Я опускаюсь на землю, в горле першит, в груди ноет.

Я никогда не чувствовала себя такой опустошенной. И это даже не его вина — это моя собственная. Тео показал мне, кем он был на самом деле, с самого начала. Я была той, кто был достаточно глупа, чтобы думать, что он другой, что он может измениться. Думать, что между нами расцвело что-то особенное. Я проклинаю себя за то, что была такой наивной.

Для человека, известного как умная девочка, я никогда не чувствовала себя такой глупой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Тео

У меня раскалывается голова, когда я прищуриваюсь и открываю глаза, переворачиваясь на другой бок в своей постели. Судя по свету, проникающему сквозь щель в занавесках, сейчас позднее утро — может быть, даже начало дня. Я сбрасываю простыни и поднимаю свое тело вертикально, изгибаясь, чтобы поставить ноги на пол. Моя рука взлетает к виску, боль от головной боли усиливается при каждом движении.

Я отталкиваюсь от кровати, поднимаюсь, чтобы встать. Делаю шаг и снова падаю навзничь на свою кровать, пораженный острой болью, исходящей из нижней части стопы.

Какого хрена?

Я наклоняюсь вперед, вглядываясь в пол рядом со своей кроватью. Лампа, стоявшая на моей тумбочке, лежит на боку, окруженная тонкими осколками стекла от разбитой лампочки.

Я поднимаю ногу, кладу ее на колени и поворачиваю боком. Из нижней части торчит осколок стекла, вокруг него растекается темно-красная кровь. Я вытаскиваю его, смотрю на свою ступню, пока мое исцеление оборотня восстанавливается и работает над сращиванием кожи обратно.

Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?

Я оглядываю свою комнату, моргая, пытаясь собрать все воедино. И тут мой взгляд падает на кожаную куртку, которую я купил для Брук, скомканную на полу у моей тумбочки, и все это возвращается.

Наконец-то я усадил Брук на свой мотоцикл. Черт, я до сих пор представляю, как она крутится вокруг после того, как я надел на нее эту куртку, спрашивая, как она выглядит. Я до сих пор помню ощущение ее раздвинутых ног позади моих, ее тела, прижатого к моей спине, ее рук, обнимающих меня за талию. До сих пор ощущаю трепет адреналина, бегущего по моим венам, когда я оттолкнулся и двинулся вниз по дороге.

А потом все пошло так чертовски неправильно. Я не хотел так вести байк — я просто был чертовски рад, что она сидит сзади на моем байке. Мой волк тоже сходил с ума — он практически вел мотоцикл вместо меня. Я услышал крик Брук, но к тому времени, когда я уловил страдание в ее голосе, не мог обуздать его, замедлить, взять моего волка под контроль — порыв был слишком силен, затуманивая мой разум.

Когда я, наконец, остановился, Брук взбесилась до чертиков. Я никогда раньше не видел ее такой. А потом, как идиот, я поцеловал ее, думая, что это как-то исправит ситуацию.

Я целовал многих девушек, но у меня никогда не было такого поцелуя. В тот момент, когда наши губы соприкоснулись, это было похоже на чертов взрыв. Кто бы мог подумать, что такая простая вещь, как поцелуй, может вызывать такую гребаную эйфорию? Я мог бы навсегда остаться там, на обочине той дороги, обнимая Брук, целуя ее…

Но она оттолкнула меня. Накричала на меня. Сказала, что она на самом деле думает обо мне. А потом я бросил ее.

Я должен был вернуться. Не должен был оставлять ее с самого начала. Теперь я это знаю, но в тот момент я не мог мыслить здраво — у меня вспыльчивый характер, и я, блядь, потерял его. Я уехал, направился прямо в бар, начал наливать виски, как будто это была моя чертова работа. Совершенно охуенно.

После этого все становится еще туманнее. Я смутно помню, как возвращался в общежитие и увидел Брук в другом конце коридора…

Черт.

Саттон была в баре в Голденлифе. Она вернулась со мной, попыталась затащить меня в ее комнату и трахнуть. Несколько недель назад я, возможно, и сделал бы это, но сейчас все по-другому. Даже я не такой уж большой придурок. Я все пытался сказать ей, чтобы она проваливала, а потом увидел Брук.

Должно быть, это выглядело плохо. Действительно чертовски плохо. Последнее, что я помню, это как я рявкнул Саттон, чтобы она отвалила от меня нахуй, она назвала меня мудаком и убежала, когда я, пошатываясь, добрался до своей двери и обнаружил куртку Брук, висящую на ручке. Вот тогда до меня по-настоящему дошло, насколько колоссально я облажался с ней — когда я взял в руки ее куртку, вдохнул этот опьяняющий аромат кокоса и дождя. Я открыл дверь, швырнул чертову куртку через всю комнату. Она врезалась во что-то — в лампу. А потом я плюхнулся на кровать и лежал, жалея себя, пока не потерял сознание.

Я чувствую себя дерьмово, и не только потому, что у меня похмелье. Я достаточно мужчина, чтобы признать, что Брук была лучшим, что когда-либо случалось со мной, и я полностью все испортил. Я всегда знал, что так и сделаю, но, наверное, просто думал, что у меня больше времени.

Как бы сильно ни задели ее слова, она не ошиблась. Это самая неприятная часть всего этого — мне всегда было нужно, чтобы кто-то вмешивался в мою чушь, но я не мог справиться с этим,