В западне - Ребекка Куинн

Я брожу здесь уже минут двадцать и провожу пальцами по кожаному переплёту «К генеалогии морали» Фридриха Ницше, который, как ни странно, стоит рядом с «Ведьмами» Роальда Даля, когда шипящий механический звук у меня за спиной заставляет меня вскрикнуть и резко обернуться.

Джаспер выходит из металлической двери, а затем книжный шкаф за его спиной медленно возвращается на место.

У меня отвисает челюсть.

В тот короткий миг, прежде чем он замечает меня, в нём что-то кажется неправильным. В линии его рта есть жестокость, в глазах — несчастное выражение, а в медленных шагах — неуверенность. Его привычное самообладание нарушено, словно он балансирует на краю какой-то непостижимой пропасти.

— У тебя… У тебя и правда есть тайный проход. За книжным шкафом, — зажимаю переносицу под очками, пытаясь успокоить участившееся от испуга дыхание. — Я правда только что это увидела?

Джаспер резко вскидывает голову, и его взгляд с холодной точностью скользит по мне. Его лицо почти не меняется, но глаза едва заметно теплеют от веселья, и то странное ощущение исчезает. Он направляется ко мне с непринуждённой грацией танцора, словно замеченная мной неуверенность мне просто привиделась.

— Возможно, немного банально, но я не смог удержаться. Мой кабинет, — объясняет он, — и место, откуда я веду наблюдение.

Я слабо киваю. Пытаясь придумать, что сказать, оглядываю комнату.

— Не могу поверить, что ты не показал мне эту библиотеку, — улыбаюсь ему. — Она прекрасна.

— Мне нравилось делиться с тобой своими любимыми книгами, — один уголок его губ приподнимается. — И я боялся, что здесь тебя потеряю.

— Ещё можешь, — тихонько смеюсь.

Он забирает книгу у меня из рук, я даже не замечала, что всё это время сжимала её.

— А, Ницше. Я нахожу его мысли о морали господ и рабов весьма увлекательными, — негромко произносит он.

Я замираю и из-под оправы очков изучаю его суровые черты. Похоже, его милое, успокаивающее молчание закончилось, а за словами скрывается что-то, заставляющее меня насторожиться. Я невольно вспоминаю слова Бо: «Я ещё мог бы ожидать, что она будет выглядеть так после Джаспера…»

По позвоночнику пробегает нервная дрожь, и я закусываю губу.

— Мне сложно понять человека, который считает, что «видеть страдания других приятно, а заставлять других страдать — ещё приятнее». Довольно-таки вседозволенная точка зрения, тебе не кажется?

Первая настоящая улыбка, которую я у него вижу, образует складку на щеке, и я не могу отвести от неё взгляд, а сердце сбивается с ритма. Джаспер замечает, как я смотрю, и впервые с момента нашего первого разговора по-настоящему сосредотачивается на мне. То странное ощущение полностью исчезает, и я чувствую, как снова втягиваюсь в его орбиту. Одна в прекрасной бездне с опасным мужчиной.

В его глазах вспыхивает что-то хищное.

— Интересно, будешь ли ты думать так же к концу недели?

Я прищуриваюсь, и мои романтические фантазии резко обрываются. Он действительно хотел, чтобы это прозвучало как угроза?

Прежде чем я успеваю ответить, Джаспер спокойно продолжает:

— Но это несколько упрощённая трактовка. Он также говорил: «Не доверяйте всем, в ком силён порыв наказывать».

Я моргаю. Он только что…? Меня нечасто обвиняют в упрощённом взгляде на вещи. Мои губы изгибаются в кривой улыбке.

— Значит, мне не следует доверять тебе, Джаспер?

Я говорю это в шутку, но второй улыбки не получаю.

Он аккуратно ставит книгу на место, затем внимательно смотрит на меня. Проходит мгновение, затем ещё одно, и я слишком отчётливо ощущаю его твёрдое тело прямо перед собой и тяжесть оценивающего взгляда. Я вспоминаю опасную уверенность, с которой он разговаривал с Домом сегодня утром, и вздрагиваю.

— Только если ты сделала что-то, заслуживающее наказания, — наконец отвечает он.

Непрошено в памяти всплывает Генри, и я едва удерживаюсь от того, чтобы вздрогнуть. Ему тоже нравились его маленькие наказания. Ничего физического, никогда, но он обладал безупречным талантом к мелочной жестокости.

Пока эмоции не успели захлестнуть меня, я снова поворачиваюсь к книжному шкафу и отвечаю:

— Покажи мне в этом мире хоть одного человека, который ничего такого не делал, — решив сменить тему, я качаю головой и изучаю книги. — Без обид, но эта библиотека выглядит так, будто её собирала обезьяна.

— Ещё одно оскорбление. Ты ими довольно щедро разбрасываешься, — Джаспер подходит ближе и останавливается прямо у меня за спиной.

Он тёплый и достаточно близко, чтобы я чувствовала каждое его движение, но достаточно далеко, чтобы мы не соприкасались. Оставляет мне выбор — откинуться назад или нет.

Я медлю, разрываясь между застенчивостью и медленно нарастающим, скользким желанием. Инстинктивно наклоняю голову, пока его дыхание не шевелит крошечные волоски у меня на затылке. Я вздрагиваю.

Чёрт возьми, с этим проклятым мужчиной вообще есть хоть одна безопасная тема?

Отчаянно пытаясь вырваться из-под влияния его сбивающей с толку близости, я приседаю и вытаскиваю «Ведьм».

По сравнению с уютным, книжным спокойствием его присутствия последних нескольких дней внезапный натиск внимания Джаспера ощущается как смертельно опасное наступление. Адреналин ударяет в кровь, инстинкт бегства вспыхивает, предупреждая: беги, беги сейчас, потому что я внезапно уверена, что он сделал это намеренно, что расставил ловушку и заманил меня книгами и тихой компанией, а вскоре загонит в угол, оставит в своей власти, и это просто…

Я тяжело сглатываю. Плохо? Это же плохо, правда?

Мои пальцы дрожат на иллюстрированной обложке, и я думаю о том, что моё новое положение у его ног, возможно, было не лучшим выбором. Его присутствие надо мной восхитительно всевластно и мощно напоминает мне о том, как рука Джейкоба зарывалась в мои волосы, пока я стояла перед ним на коленях и…

Нет! Прекрати, Иден. Да что со мной в последнее время творится?

— Т-ты, значит, интересуешься философией? — спрашиваю, смутившись и до неприличия запыхавшись. Честно говоря, всё было бы гораздо проще, если бы я не звучала как какая-нибудь падшая женщина из дешёвого порнографического фильма.

Убедившись, что снова держу себя в руках, я с лёгкой улыбкой показываю ему ошибочно поставленную сюда классику Даля и умудряюсь — уже куда более цивилизованным тоном — поддразнить:

— Пытаешься таким образом высказаться о дихотомии добра и зла в детской литературе?

Джаспер посмеивается, низко и мягко, как растопленные шоколадные кусочки из моих утренних блинчиков, и проводит рукой по угловатому подбородку.

— Вообще-то да… я имею в виду, философией интересуюсь. Нахожу её весьма применимой в своей работе. Хотя должен признать, детские книги мне пока использовать не приходилось.

— Полагаю, среди солдат они не особенно популярны, — улыбаюсь и вытаскиваю два тяжёлых и великолепно иллюстрированных атласа. — Хотя почему-то не