Мой Призрак - Кай Хара

того, что я заставил тебя говорить, когда ты была не готова. — Он зарывается лицом в изгиб моей шеи, губы скользят вверх по горлу. — Но, cara, знай, когда ты все-таки расскажешь мне… — горячее дыхание обжигает ухо, когда он наклоняется ближе, — я убью его.

Я содрогаюсь от той тьмы, что звучит в его голосе.

— Кого? — выдавливаю из себя.

— Того, кто причинил тебе боль.

— А если… — Это кто-то из твоих? Что ты сделаешь тогда? — А если их было несколько?

Он прижимается ко мне губами, как будто ставит метку.

— Я убью их всех, — клянется он. — Скажи мне кодовое слово.

Его запах, и тепло тела переполняют меня. Он разворачивает нас так, что теперь я прижата к кухонному острову, зажата между его руками. Мрамор впивается в спину.

— «Вишня», — выдыхаю я.

Его тело слегка подрагивает от хриплого смеха, что обжигает ухо.

— Выбери другое.

— Почему?

Наконец он отстраняется ровно настолько, что видно лицо. Его взгляд падает на мои губы, и в ту же секунду замечаю, как в глазах вспыхивает новая, дикая вспышка возбуждения.

— Потому что «вишня» станет твоим стоп-словом, когда привяжу тебя к своей кровати, cara.

Я сглатываю. Медленная, высокомерная улыбка изгибает уголки его губ, когда он видит выражение моего лица.

— Эм… — бормочу, внезапно теряя способность соображать. — «Павлин»?

— «Pavona», — поправляет он.

Заметила, что Маттео не называл меня так с тех пор, как я узнала, кто он. Будто ждал, когда сама вспомню.

Если это был тест, я с треском его провалила.

Теперь он зовет меня так же, как в ту ночь: cara или cara mia.

— Да. «Pavona».

Очаровательная улыбка снова появляется на его лице, и в животе тут же поднимается буря.

— Спасибо, что зашила рану, cara.

— Спасибо, что прикрыл меня от пули.

Легкая, беззаботная ухмылка.

— Всегда пожалуйста.

И вдруг, его рот накрывает мой. Жадный язык раздвигает губы, захватывая их с такой лихорадочной одержимостью, что это почти пугает. Его рука сжимает мою шею сзади, заставляя приподняться к нему навстречу.

Раздается раздраженный стон, разница в росте выводит его из себя. Схватив за талию, он с легкостью поднимает меня, усаживая на кухонный остров. Раздвигает мои ноги, встает между ними. Я хнычу от удовольствия, запуская руки в его волосы и выгибаюсь, стремясь прикоснуться к обнаженной груди, чтобы тепло окутало меня целиком.

Маттео отрывает губы от моих, но не отстраняется. Его рот остается у моих губ, разделенный лишь нашим сбивчивым дыханием. На его лице безумие, смешанное с мукой.

— Ты знаешь, что каждый раз, когда я тебя целую, ты стонешь? — хрипло, с надрывом спрашивает он. — Этот приглушенный, отчаянный звук, что вырывается с твоих губ сводит меня с ума.

— Говоришь так, будто это делаю только я. Ты сам каждый раз стонешь, — с вызовом выдыхаю я.

— Это от чертового удивления, что снова имею право целовать тебя после всего, что было, — он смотрит на мои губы, глаза темнеют. — Кто последним целовал эти губы? — снова спрашивает он. Приоткрываю рот, но он тут же предупреждающе рычит: — Не смей говорить «Pavona».

Во мне закипает раздражение.

— Я уже отвечала на этот вопрос.

— Ты сказала, что это был я. Но до того, как мы встретились снова, кто был до меня? Кого ты поцеловала последним?

— Почему ты все продолжаешь спрашивать об этом?

Он снова сжимает шею. Его одержимая ревность должна оттолкнуть. Но вместо этого она подливает масла в огонь, заставляя пламя внутри разгореться до катастрофического взрыва.

— Потому что хочу знать, кого ты целовала за эти полтора года между нашими встречами. Хочу знать каждого. Все имена. Но начну с последнего. Его я найду первым.

— Тебя.

Черты лица Маттео искажаются от гнева.

— Валентина…

— Тебя! — восклицаю я. — Ты хотел, чтобы я была честной? Так вот — я честна. Я поцеловала тебя в ту ночь на Карнавале и снова на прошлой неделе.

Глаза Маттео мечутся между моими, его гнев сталкивается с внезапным замешательством.

— За последние полтора года я целовала только тебя.

Он отпускает мою шею, на лице появляется удивление.

— Ты не…?

— Нет, — отрезаю я.

Сдавленный стон поднимается из груди, вырываясь из самых глубин его существа. Звук длится секунды, прежде чем достигает губ.

Я поднимаю глаза, и встречаю самый мрачный взгляд одержимости, который когда-либо видела. Никто никогда не смотрел на меня так. Даже он, до этого момента.

— Ты все испортила, — бормочет он, прежде чем завладеть моим ртом в обжигающем поцелуе.

ГЛАВА 21

Маттео

Валентина падает на матрас, подпрыгивая. Устроившись поудобнее, она приподнимается на локтях и покорно смотрит на меня этими настороженными ореховыми глазами, которые сводят меня с ума.

— Кровать, Валентина, — говорю я, опуская руки к поясу брюк. Ее взгляд следит за моими движениями, и глаза затуманиваются от вожделения, когда расстегиваю пуговицу и спускаю брюки по бедрам.

Она облизывает губы, но подыгрывает: — Приятно познакомиться с...

Слова переходят в крик, когда хватаю ее за лодыжку и притягиваю к себе. Нависаю над ней, заключая в ловушку своих рук, и впиваюсь в губы. Тот же самый сладострастный стон вырывается из ее рта, переходя в мой и пуская стрелу желания прямо в пульсирующий член.

Она похлеще любого наркотика: вызывает большее привыкание, а если судить по сегодняшнему вечеру, может быть даже смертоноснее. Все мысли, обычно стремительно мечущиеся в моем разуме, улетучиваются, когда я жадно впиваюсь в ее рот, наслаждаясь пьянящим вкусом, почти обезумев от осознания, что эти губы не касались другого мужчины, с тех пор как мы встретились.

Чувству собственничества, беснующемуся во мне, нет никакого рационального объяснения. Просто она всегда была моей.

Хотя это не должно иметь значения. Ведь скоро я женюсь.

И тот факт, что это все же важно для меня, должен беспокоить.

Но мне плевать, потому что сейчас она извивается подо мной, ее руки царапают мою обнаженную грудь, требуя большего, а сексуальные стоны предназначены только для меня. Все эти ночи я провел без сна, терзаясь мыслями о том, скольким еще она позволила ощутить вкус своей вишневой помады, а она все это время была хорошей девочкой. Каждый кошмар, что я себе нарисовал, оказался лишь плодом воображения. Ничего из этого не было реальным, и я так чертовски счастлив, что боюсь начать светиться от этого удовлетворения.

Когда отстраняюсь, замечаю нуждающееся выражение лица Валентины, вторящее моему собственному. Она тяжело дышит, зрачки так расширены, что я мог бы провалиться в них и