Наглый. Плохой. Злой - Юлианна Орлова

— Парень, мы тебя понимаем. Но держи себя в руках. Из-за падали сесть хочешь, что ли? Он и так оказал сопротивление и теперь с простреленными икрами, а это больно, парень, очень больно.

— Какого хера вы его не застрелили в упор в лоб?! Дай мне, я сам! — крик раненого зверя разносится по дому, а я лишь слежу за тем, как фигуры двигаются в унисон, удерживая главного мужчину в моей жизни за обе руки.

— Парень, полегче. Все. Уводите.

А дальше я не слышу и не вижу больше ничего. Кто-то прикладывает мне к лицу маску, и я тону в сладких снах, где больше нет никакой боли. Есть только наслаждение отдыхом и крепким сном.

Мое следующее пробуждение случается, как мне кажется, сквозь считанные мгновения, но на самом деле… все не так, как кажется.

Боль снова возвращается, стоит мне только открыть глаза и осознать всю реальность происходящего. Я в клинике, а прямо напротив меня в глубоком кресле обосновался Давыдов. И спит, опустив голову на грудь.

Датчики начинают пиликать, издавать сразу много разных звуков, и Давыдов открывает глаза, всматриваясь в меня мутным взглядом.

А я перестаю дышать, ведь его лицо — это сплошная синева и кровоподтеки.

— Маленькая моя, — срывается ко мне моментально, а я поверить не могу, что это не сон. И не больной бред.

— Леша, привет, — произношу, как мне казалось, громко, а на самом деле вышел пшик.

Давыдов целует меня в лоб, проводит пальцами по щеке, но это тоже больно, и он опускает руки, только близко садится и кладет голову на мою подушку, максимально близко к моей голове. И так мы и лежим, смотрим друг на друга и больше ничего не делаем.

Просто смотрим и дышим, а я и вовсе незаметно для себя самой начинаю плакать. Нет никаких утробных рыданий.

Я не понимаю, был ли он тогда у нас дома, или это был больной бред? Был ли спецназ, или я от боли начала галлюцинировать? Ничего не понимаю и не могу собрать до кучи. В голове как будто бы пустота и воспоминания на самом деле максимально обрывистые.

— Прости меня. Я так виноват перед тобой. Я так… виноват. Невыносимо. Я обещал, что ты будешь в порядке, а сам не дал тебе этого, не обеспечил безопасность. Не мужик, а черти что… — он склоняется над моим лицом и почти невесомо касается открытых участков кожи губами.

Множественные разряды тока пронзают меня в местах прикосновений. Агонией проносится желание почувствовать его губы на своих, но потянуться к нему не могу — я перебинтована и зафиксирована.

— Я не виню тебя ни в чем. В конце концов, я сама пошла на это, и если бы не хотела этого, так бы и осталась в руках маньяка, а так… и к тому же, я ничего не помню о том дне, кроме как то, что была… с ним в следственном, а потом дома случился скандал, — дрожащими губами шепчу, но сформулировать все до конца не могу. — Но мне почему-то кажется, что там был спецназ и ты, поправь меня. А еще я бы хотела знать, что со мной. И заверить тебя, что я ни о чем не жалею. В конце концов, ты тут, а значит, у него ничего не вышло. Да? — улыбаюсь нервно и напряженно сжимаю челюсть, о чем позже жалею, потому что это тоже оказывается болезненным занятием.

Леша хмурится, осторожно касается моей руки и вздыхает:

— У тебя перелом нескольких ребер, перелом носа, сотрясение мозга, трещина в ключице, и множественные ссадины, ушибы, глубокие царапины от битого стекла, тебя зашивали. Под вопросом был компрессионный перелом позвонка, но, слава богу, он не подтвердился. Спецназ был, и я там был… и ничего у этого ублюдка уже не выйдет, будь уверена.

— Как ты там оказался вместе с ними?

— Он держал меня в подвале вашего дома. Ты знала, что там три уровня? Больной ублюдок построил там целый подземный улей. Мразь, блять. Ничего более надежного, чем этот дом, у него не было, как оказалось.

— Так, расскажи мне все, пожалуйста, детально.

ГЛАВА 40

ЯНА

Леша сидит передо мной понурив голову, словно все сказанное впоследствии ему очень не нравится, и он не хотел бы делиться такими деталями.

— Я хочу знать все.

— Что ж, тогда стоит начать с того, что я не планировал некоторые события, которые с тобой случились. Тебя не должны были найти. Я допустил ошибку, посчитав, что в Европе ты в безопасности, и не подумал, что ублюдок может решать вопросы на столь высоких уровнях. За это я виноват перед тобой сильнее, чем можно себе представить. Я не знаю, что сделать, чтобы ты простила меня. Потому что я даже сам себя простить не могу. Ненавижу за это, — рычит он и опускает голову мне на руки. Вот теперь я вижу глубокие ссадины и зашитые раны.

Он настрадался не меньше меня, а может даже и больше. Сердце предательски екает, и я со стоном втягиваю поглубже кислород в легкие, отчего моментально морщусь от боли.

Внезапно дверь открывается, и палату входит мама с незамысловатой гулькой на лице и с глубокими синяками под глазами. Одежда несуразная и как будто бы одета невпопад, первое что выпало из шкафа.

— Доченька, солнышко мое, — со слезами на глаза проговаривает, прижимая к груди папку.

А мне на нее смотреть не хочется. Я отворачиваюсь, пряча взгляд на чем угодно. На самом деле я понимаю, что грядет разговор, но не понимаю, что мне ей сказать, чтобы она поняла меня, если все еще не понимала.

Все это время, что я положила на алтарь. Свою жизнь положил, лишь бы мои родные были целы. Конечно, нечего было ожидать другого, если я добровольно на это пошла, но почему совершенно чужой человек искал варианты, а мои родные — нет.

— Я выйду, — Леша целует мою ладонь, поднимает голову и играет желваками. на мою мать не смотрит, она тоже не произносит ни слова. Как будто тут я вообще сама нахожусь.

Меня берет злость.

— Не надо выходить, — указываю Давыдову совсем другим тоном, таким, что аж у самой кровь в жилах стынет. Интонации учтиво показывает, как именно я отношусь к данной ситуации.

— Вам надо поговорить, я буду прямо за дверью, — бескомпромиссно заявляет Давыдов, и я бросаю в него