Верни меня во вчерашний день - Жасмин Литтл

пытаюсь выжить — и всё. У меня нет ни целей, ни хобби. Даже до смерти Мэллори я только и делала, что тащилась в школу, а потом домой. Я не позволяла себе получать удовольствие от чего-либо, потому что считала, что заслуживаю быть несчастной.

— Ты ещё хочешь быть актрисой?

Эти слова заставляют меня рассмеяться:

— Это была просто фаза.

— Не знаю, — улыбается Майлз. — Ты была довольно хороша в роли большого злого волка в шестом классе.

Я закрываю лицо руками, пряча горящие щёки:

— Не могу поверить, что ты это помнишь.

— Как я мог забыть? Ты заставляла меня репетировать с тобой каждый вечер, — смеётся он. — А твои волосы…

Мэллори тогда взбила их так, что они стояли дыбом. Мои волосы были настолько растрёпанными, что накладные волчьи ушки почти не были видны.

— Ох, пожалуйста, хватит, — прошу я, тоже смеясь.

— Это было потрясающе. Я бы заплатил, чтобы увидеть это снова.

— Ни за что, — мотаю я головой.

— Только не говори, что тебе не было весело, — ухмыляется он.

Мне действительно было весело. Я обожала выступать на сцене, а роль большого злого волка была захватывающей, потому что меня заметили по заслугам. Я произносила свои реплики, люди слушали и смеялись над всеми удачными шутками. Не говоря уже о том, как весело было наносить грим и наряжаться.

— Было неплохо, — вырывается у меня.

Он прищуривается:

— Тебе же это нравилось.

— Ладно, может, и нравилось.

— Может, тебе стоит заняться чем-то подобным после школы. Держу пари, у тебя бы получилось, и, мне кажется, тебе бы это пришлось по душе.

Я не задумывалась о том, чем буду заниматься после школы. Я была так сосредоточена на том, чего не хватает в моей жизни сейчас, что просто не заглядывала так далеко вперёд.

Возвращается официантка с круглым подносом, наполненным всей едой, которую заказал Майлз. Сначала она ставит его кофе, затем — огромную блинную тарелку, половину которой занимает высокая стопка блинов, а другую — картофельные оладьи и бекон. Ещё одну тарелку — с яйцами и картофельными оладьями — девушка ставит в центр стола.

— Просто дайте знать, если я могу помочь вам чем-нибудь ещё, — с профессиональной улыбкой говорит она и уходит.

Майлз благодарит её, берёт вилку и вздыхает, глядя на еду:

— Не думаю, что смогу съесть всё это.

Я хватаюсь за бок, пытаясь остановить свой желудок от бунта при виде шведского стола передо мной.

— Я думала, ты не любишь яйца.

— Я решил попробовать их снова. — Он делает один маленький укус и морщится, тут же запивая его кофе: — Да, я не могу это есть. Будешь? Не хочу, чтобы это пропало зря.

Я понимаю, чего добивается Майлз. Он заказал это, чтобы поделиться со мной, потому что знал, что я голодна. Скорее всего, он не хотел ставить меня в неловкое положение, указывая на это, или подумал, что я откажусь, если он предложит заплатить. В любом случае, тот мальчик, которого я знала раньше, всё ещё где-то внутри него.

— Ну… если ты не собираешься это есть… — бормочу я.

Майлз ставит тарелку передо мной:

— Возьми ещё немного картошки, — и выкладывает её на мою тарелку. — Хочешь бекона?

Не успеваю я ответить, как он кладёт на мою тарелку кусочек бекона.

Он не убийца. Он не может им быть. Я помню, что видела, но что-то здесь не сходится.

Я пристально рассматриваю Майлза. Он теперь зачёсывает кудри назад. Его челюсть стала острее, чем раньше. Его глаза больше не скрываются за очками. Он изменился.

И всё же, даже несмотря на то, что я видела, что он сделал с Мэллори, мне не страшно находиться рядом с ним. Я искренне верю, что я в безопасности. Если бы Майлз собирался причинить мне вред, он бы уже сделал это. Он мог ударить меня в ответ, когда я напала на него в школе, но не стал.

Возможно, я из альтернативной временной линии, где Майлз злой, потому что тот, кто передо мной, изо всех сил старается быть добрым.

Он пока не сделал ничего плохого, так справедливо ли осуждать его за то, что я видела в своём времени? С другой стороны, он украл тесты из кабинета миссис Хамфри. Мой Майлз никогда бы такого не сделал.

Я понимаю, что только загоняю себя в угол, думая об этом, поэтому, прежде чем успеваю отговорить себя, спрашиваю в лоб:

— Почему ты украл ответы на тест для Мэллори?

Майлз давится, бьёт себя кулаком в грудь, затем делает ещё один глоток кофе, чтобы прочистить горло.

— Прости, — шепчу я. — Это как-то само собой вырвалось.

— Нет, всё в порядке. — Он ставит чашку на стол и снова откашливается. — Это справедливый вопрос.

— На тебя это совсем не похоже. Я до сих пор не могу поверить, что Мэллори списывает.

— Она… — Майлз чешет затылок. — Ей известен мой секрет.

— Какой секрет?

Он отводит взгляд:

— Я играю в бейсбол.

Что тут секретного? Все в школе знают, что он играет в бейсбол. Я бы больше удивилась, если бы он не играл.

— И что?

Майлз опускает взгляд и понижает голос:

— Я подписал согласие от имени мамы. Она не знает, что я играю в этом году. На самом деле она запретила мне.

— Ты солгал маме? — Я замираю, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот.

Он кивает:

— Она убьёт меня, если узнает.

— Да, убьёт.

Его мама очень оберегает его. Думаю, именно поэтому в детстве он всего боялся. Она не хотела, чтобы с ним случилось что-то плохое, поэтому держала его в «тепличных условиях». И хотя порой она перегибала палку, я ловила себя на зависти к тому, как сильно она о нём заботится. Хотела бы я, чтобы моя мама была такой.

— Почему тебе нельзя играть? — спрашиваю я.

— Потому что я травмировался в прошлом году, и мама боится, что я снова себя покалечу.

Я вспоминаю, как видела его с рукой на перевязи, и мне было больно от этого. Мне было невыносимо видеть его несчастным рядом с другими игроками.

— Твоя рука уже зажила?

— Да. Врач допустил меня, но это ничего не изменило.

— Так ты просто подделал её подпись?

— Пришлось, — пожимает он плечами. — Я должен играть…

— Из-за твоего папы, — заканчиваю я его фразу, сразу всё понимая. Я знаю, что питает его любовь к бейсболу. Это не какая-то беспочвенная одержимость. Это его единственная связь с отцом, и я знаю, что он никому об этом не рассказывал.

— Да, — шепчет Майлз, кивая.

— Ты говорил маме, почему хочешь играть?