Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

трех пальцев. Но дело не в простоте или сложности исполнения — я подбирала схему, мысленно настраиваясь на мелодию. Мне по-прежнему было проще подобрать ее на слух, чем читать по нотам. Привычно прикрыв веки, вступила тихо, почти шепотом:

— Ночь и тишина, данная навек,

Дождь, а может быть, падает снег…

Всё равно, бесконечно надеждой согрет,

Я вдали вижу город, которого нет…

Где легко найти-и… страннику прию-ут,

Где, наверняка, помнят и ждут.

День за днём, то теряя, то путая след,

Я иду в этот город, которого нет...

Открыв глаза, взглянула на брата, встретив прямой блестящий взгляд.

— Там для меня горит оча-аг,

Как вечный зна-ак забытых и-истин.

Мне до него последний шаг,

И этот шаг… длиннее жи-изни! — прикрыла я рот рукой, пережидая эмоции.

— Еще, далее…

— Кто ответит мне, что судьбой дано?

Пусть об этом знать не суждено

Может быть за порогом растраченных лет

Я найду этот город, которого нет.

Там для меня горит оча-аг… — оборвала я аккорд. Нет, это уже слишком на сегодня.

— Мой очаг, где бы он ни был, всегда будет гореть для тебя, Саша. Не думала никогда, что может вот так… и очень странно все это, согласись? Но мой очаг, Саша… а лучше зажги ты свой, наконец! Так много прекрасных женщин, будут дети… прости! Пойдем уже, спать пора. И хотя бы из-за меня ты не беспокойся — я и сама всегда знала...

— Я рад этому. Рад, Тая, хотя и нерадостен — хотелось бы тебе счастья. Но ищи его где-нибудь ближе, где-то рядом.

Уедет завтра. Костя, Фредерик, Саша — все уезжают. А мне держаться, ждать их, беспокоиться, рожать... Новость об эфире, предчувствие одиночества, что вскоре ждало меня опять — знакомое уже, постоянное, почти привычное. Песня, всколыхнувшая тоску по тому времени... там было и плохое, но хорошего больше, гораздо... мама.

— Все горазды советы давать, — тоскливо огрызнулась я, — прислушайся лучше к моему.

Глава 15

Саша задержался еще на сутки.

Я не смогла отпустить его вот так просто — почти сразу. И все-таки проводила, распрощалась. Пришлось.

Еще несколько дней после этого мой маленький дом казался пустым, чего-то в нем не хватало, куда-то тянуло, чего-то хотелось... Интересных разговоров, когда глаза горят или уютного чувства внутренней расслабленности под защитой сильного мужчины? Того и другого, наверное.

Но и это прошло… я умела с таким справляться, опыт был и большой.

Через пару дней мы с Ольгой нагрянули к Земмельвейсу и вначале в процессе «экскурсии» по кардинально преобразившейся клинике разговор наш в основном шел по существу — как, почему, зачем?

— В больницах по определению должно быть чище, чем в храме, Ольга Николаевна, — объясняла я настолько резкие перемены, — смерти рожениц все еще случаются, но уже не по вине врачей. Это называется индивидуальность, вам понятен этот термин. Каждый индивид по-своему принимает трудности, болезни и испытания. Это относится и к женщинам в родах. В гибели младенца из-за обвития пуповиной в утробе или неспособности матери разродиться врач не виновен. Но здесь мы полностью исключили смерти от родильной горячки. Полностью! И это мировое достижение, пускай и недостаточно еще подтвержденное — требуется значительно больше, нежели пара месяцев, чтобы убедить тех скептиков и завистников, каждого из которых я назвала бы Фомой Неверующим. И все-таки статистика к нимуже беспощадна. Я настолько уверена в победе учения герра Земмельвейса… — слегка склонилась я перед смущенным доктором, — о пользе стерильности, назовем это так, что готова свидетельствовать под каждой статьей или же любой публикацией, на которую он решится. Дорогой доктор, своим самоотверженным трудом вы заслужили эту сатисфакцию — пускай едут, смотрят и сами уверятся. И устыдятся своей безграмотности! — митинговала я, изучив накануне отчетность клиники.

Доктора встретили нас в белых халатах, при входе нам предложили шлепанцы, а себе на лицо я принципиально нацепила маску — холодный период предполагал болезни, из некоторых палат доносился кашель. Я не могла позволить себе заболеть.

Я давно уже не идеализировала Ольгу, как никто другой понимая ее желание противостоять женским слабостям и возможность вдруг оказаться бессильной перед ними. Великая княжна, будущая королева... а в итоге просто живой человек, просто женщина. Вот и сейчас… похоже гораздо больше клиники ее интересовало совсем другое: уехал ли князь, каким на тот момент было его самочувствие, куда именно направил свои стопы Александр Иванович, насколько долго намерен находиться на водах и планирует ли прощальный визит?

Эти вопросы как бы невзначай всплывали в нашем разговоре опять и опять, заставляя Окулову нервно дергаться. Ее взгляды на меня напоминали прицельные перед выстрелом.

— Ольга Николаевна… — решилась я, — вы вот считаете, что моя связь с вашим братом едва ли не преступна…

— Не продолжайте! — вздернула она подбородок, — во что, вы говорите, обошлись непромокаемые пеленки от Макинтоша?..

И бог с тобой, золотая рыбка… решила я.

А через неделю узнала, что Ее королевское высочество вместе с Его королевским высочеством убыли на воды в Баден.

Я поразмышляла над этим… и выбросила лишнее из головы — своего хватало! Еще стоило бы переживать, пустись Ольга во все тяжкие одна, но там с ней Карл… родовое достоинство, правильное воспитание и чувство долга.

Мысли об эфире я тоже гнала. В конце концов, уже случалось так, что открытия дублировались, сделанные почти в одно время, но разными людьми. Права первооткрывателя, заявившего об открытии первым, а значит и положенных ему плюшек, это не отменяло, но… известно, что, к примеру, закон Бойля-Мариотта или кислород были открыты дважды. И не только они. Вряд ли у Вильгельма получится узурпировать право на весь мировой эфир, так что… дальше видно будет.

Сейчас мне было уже не до того. Сейчас я пачками скупала периодику и жадно глотала любую информацию касаемо Франции, читая и между строк тоже.

Как и в прошлой истории, сейчас там продолжались так называемые «банкеты реформистов». Дело в том, что любые выступления и митинги против короны были запрещены, поэтому некоторые хитро-сделанные товарищи решили проводить банкеты, превратив их в еще одну форму выступлений против правительства. Единомышленники собирались, пили и ели… подогретые алкоголем умы в итоге выдавали особенно экстремистские и требовательные идеи, вдохновляя на них незрелые умы. Вначале в верхах не увидели в этом серьезной угрозы, но в феврале опомнились и запретили, уже понимая, как далеко все зашло. Что и послужило потом поводом для взрыва.

Там все было понятно.

Сюрпризом для меня стало другое — в январе протест в Штутгарте потребовал создания общегерманского