Жена криминала - Маша Драч

Прячу кольцо в карман спортивной кофты и обхватываю чашку двумя руками. Её тепло согревает не кожу, а что-то глубоко спрятанное под ней.

Яра держит такую же чашку и возвращается в кресло.

— Значит, ты теперь Дымова Ярослава? — спрашиваю и делаю маленький глоток.

Она смущённо улыбается и опускает взгляд.

— Тебе идёт.

— Спасибо.

Снова молчим, будто прислушиваемся к тому, как звучит наш неловкий разговор, и пытаемся подобрать правильную тональность.

— Я скучала, — вдруг признаётся Яра.

Мы не дружили со школьной скамьи. Нас просто свёл случай и моё желание помочь хорошему человеку. Но я всё равно считаю Яру своей подругой. Единственной, пожалуй. И я тоже по ней по-своему скучала.

— И надеялась, что когда-нибудь мы снова встретимся.

— Как видишь, всё сбылось.

— Да, но мне жаль, что сбылось вот так, — её голос на последнем слове ломается.

— Ты об этом? — тычу пальцем в свою разбитую губу и заплывший глаз. — Ерунда. Скоро пройдёт.

За беззаботностью я прячу страх и усталость, копившиеся во мне все эти три года. Но Яра на это не ведётся. Всё-таки актриса я не гениальная, а так — на слабую троечку.

— Полина, — она отставляет чашку на журнальный столик, пересаживается ко мне и обнимает.

Я теряюсь. Как какое-то дикое животное, которое всё время били палками, и вот оно внезапно столкнулось с обычной… человечностью.

Разве я уже успела забыть, что это такое?

Медлю, а затем потихоньку поднимаю руку и обнимаю в ответ.

Мы сидим так чёрт знает сколько времени, а затем… говорим-говорим-говорим. Много, эмоционально, взахлёб. До саднящей боли в голосовых связках.

Яра рассказывает обо всём, что случилось, когда я исчезла. Я рассказываю, как жила всё это время. Мы обе матери и на этой почве тоже находим общий язык.

Не знаю, как ей, а мне это нужно. Разговор с подругой, которую я знала ещё задолго до того, как попала в лапы Кудашевского. Нужна нормальность. Хотя бы её видимость. Пусть всего лишь на час.

Когда мы разбредаемся по комнатам, где спят дети, я ощущаю опустошённость. Но она приятная — дарящая лёгкость и освобождающая место для надежды.

Я осторожно укладываюсь рядом с мирно спящей Снежкой. Долго рассматриваю её, положив голову на плечо. Не самая удобная поза, но мне всё равно. И сама не замечаю, как начинаю проваливаться в сон, в котором нет ничего, кроме неподвижной спокойной темноты.

Что-то ласкает мою щёку. Что-то приятное, знакомое. Мне кажется, что это листок, сорвавшийся с дерева. Открываю глаза, пытаюсь его поймать, но натыкаюсь рукой на… руку. Мужскую.

В ужасе мне чудится, что это Кудашевский. Спохватываюсь, готовая броситься бежать, но сильная рука сдерживает меня.

— Спокойно, Поль. Это я. Всё-всё.

Быстро моргаю. Пелена сна спадает, и я вижу… Витю. Он сидит на краю нашей со Снежкой кровати и смотрит на меня. Устало. Встревоженно.

У меня перехватывает дыхание, и я, не контролируя себя, перебираюсь к нему на колени, обвиваю руки вокруг шеи и утыкаюсь носом в её основание — туда, где у него так знакомо бешено пульсирует жилка.

— Это действительно ты? Или я сошла с ума?

— Я, Поль. Это я.

Мы несколько минут сидим неподвижно, сцепившись, как два стальных звена одной цепи.

Мне нужно чувствовать Витю, иначе я не поверю, что он рядом. Прижимаюсь так плотно, что почти не получается нормально дышать.

Он жив. Жив и невредим.

Тихо всхлипываю и пытаюсь проглотить этот звук. Становится вдруг необъяснимо стыдно за то, что Зима может услышать жалкий признак моей слабости.

— Тш-ш-ш, — шепчет он, продолжая гладить меня по волосам и баюкать, как маленькую.

Я бы себе никогда не простила, если бы с Витей что-то случилось. Никогда. Продолжала бы жить ради Снежки, но внутри меня неизбежно разъедало бы чувство вины.

— Теперь… всё? — сквозь всхлипы спрашиваю. — Всё закончилось?

Я и впрямь веду себя как маленькая. Наивно хочу услышать одно короткое «да». Все монстры повержены и настал тот самый долгожданный хэппи-энд.

— Не совсем, — Витя берёт моё лицо в ладони, чтобы заглянуть в глаза.

Знаю, что ничего красивого он там не увидит. Боюсь, как бы не разозлился и в приступе гнева не пошёл сам сносить голову Кудашевскому.

Но Зима… Он аккуратно целует мой глаз (им я вижу чуть лучше, чем вчера) и разбитую губу. В этот момент я чувствую столько невысказанной нежности, что внутри всё сжимается и переворачивается.

— Всё нормально, — шмыгаю носом. — Почти уже не болит.

Витя поджимает губы — не верит, но не спорит. Даёт мне право не застревать в роли жертвы.

— Что теперь будет? — тихо спрашиваю.

Мы оба синхронно поворачиваемся, когда Снежка, не просыпаясь, ворочается в кровати.

Зима подхватывает меня под ягодицы и поднимает с кровати. Я обвиваю ноги вокруг его талии, хотя знаю, что он не уронит. Витя усаживает меня на широкий подоконник, устланный пледом, и сам присаживается рядом.

— Для начала я вас увезу к отцу в Чехию.

Замираю и растерянно смотрю на него.

— К отцу?

Он неожиданно улыбается и на секунду становится похожим на того Виктора Зиму, в которого я когда-то влюбилась.

— Тебя это пугает?

— Да.

Его улыбка становится шире. Очевидно, если бы Снежка не спала, он бы уже засмеялся.

— Полька, ты пережила такую жопу и боишься познакомиться с моим отцом?

Звучит и правда смешно. Но я действительно боюсь. Знакомство с родителями — даже вынужденное — словно подводит ещё одну черту в серьёзности наших отношений.

— Значит, не всё ещё потеряно, и моя нервная система сможет когда-нибудь восстановиться, — неловко шучу.

— Отец сейчас временно в Чехии по работе. Вы поживёте там со Снежкой какое-то время. Псы Кудашевского вас вряд ли найдут. Дом у отца здесь, а за границей он живёт на арендном — сложнее отследить.

— «Вы» — это я и Снежка? А ты?

— А я пока останусь здесь, чтобы Кудашевский не сунулся в сторону нашего со Стасяном бизнеса. Как только нужный человечек войдёт в игру, я вернусь к вам. Потом уже решим, где осядем — в Чехии или где-то ещё. Время покажет.

— Нужный человечек? Тот, которого Кудашевский обманул?

— Да. Савва пока ещё не в курсе. Будет ему сюрприз. Мне главное всё правильно разыграть, а дальше пусть сами друг другу глотки грызут. Останется только следить, чтобы нужную глотку сожрали с костями.

От слов Зимы у меня мурашки ползут по спине. Жутко всё это, с какой стороны ни посмотри. Но Савву мне не жаль. Совсем.