Кровь над светлой гаванью - М. Л. Ванг

— А потом удивляются, почему Магистериум не берет женщин!

— Эй, Фрейнан, — поддел Ренторн, когда она вышла из офиса с сумкой, — как думаешь, если я устрою истерику, мне тоже дадут оплачиваемый отпуск?

Игнорировать насмешки никогда не было проще. Все значимое вытекло из мира вместе с той черноволосой девушкой в прибрежной воде.

— Что произошло? — крикнул ей вслед Ренторн, когда она ускорила шаг и вдруг поняла, что бежит. — Фрейнан, что ты увидела?

Сиона провела всю свою жизнь с лучом энергии — горящим, порой ядовитым, стремлением достичь следующего уровня магии. Она никогда не жила без этой потребности. А теперь внутри было пусто. Не было ничего. И мир потемнел.

Она едва могла думать о магической энергии в чайной чашке в ее руках. А уж поезд — это было слишком, а ведь он был единственным способом добраться домой. Всю дорогу она просидела, уткнувшись головой в руки, закрыв глаза, отгородившись от звука и пытаясь не чувствовать мощь, толкающую эту машину вперед.

— Сиона! — воскликнула тетя Винни, открыв дверь. — Ты так быстро вернулась! — Улыбка на ее лице поблекла, когда она увидела глаза Сионы. — О, милая девочка, что случилось?

Сиона покачала головой:

— Тетя Винни… я хороший человек?

— О, милая, конечно!

— Ты… — губа Сионы задрожала. — Ты не можешь этого знать. Как ты можешь это знать?

— Ты моя маленькая девочка. Как я могу не знать?

Сиона уронила сумки. И, не заботясь о том, насколько это по-детски, не думая о том, что могут подумать другие волшебники, она бросилась в объятия тети.

Сиона рыдала без остановки. Сначала в объятиях тети Винни, потом Альбы, потом в подушку — до самой ночи. Она не собиралась плакать так долго — она никогда в жизни не плакала так долго, но у нее никогда и не было столько всего, о чем нужно было скорбеть.

Когда она выплакала все, что могла, за ту девочку на берегу океана, ей пришлось оплакивать мечту длиною в двадцать лет. Пришлось оплакивать цену каждого заклинания, что она когда-либо писала. Их было так много, что если бы она проливала по одной жалкой слезе за каждое, она бы иссохла и умерла задолго до конца — и даже этого было бы недостаточно. Томил говорил, что неважно, что ты чувствуешь по поводу своих поступков — важны сами поступки. А если сложить весь ущерб от ее заклинаний… это было слишком. Больше, чем слишком. Даже если она цеплялась за убеждение, что Бог взвешивает намерения души — как мог бы любой объем вины или скорби искупить то, что она совершила? Она была одной душой, дрейфующей в океане крови. Все слезы мира не отмоют ее руки и не наполнят ей канал, ведущий к Раю.

А когда она больше не смогла плакать физически, Сиона встала на подоконник, ветер касался ее воспаленных глаз, она посмотрела вниз. Четыре этажа до брусчатки. А за ними — Тиран, такой красивый, такой живой, даже ночью. С балкона неподалеку потрескивало радио, человеческие силуэты танцевали в свете изнутри. Стальной завод поблизости работал всю ночь, огни горели во тьме. Вдали гудел поезд. Все эти огни и чудеса технологии — куплены кровью.

Сиона посмотрела вниз и представила, как она разбивается о мостовую, ее органы разбрызгиваются по бордюру, мозг вытекает из треснувшего черепа. В Тиране станет на одного волшебника меньше, высасывающего жизнь из остального мира. Это было бы как бросить камешек, пытаясь перегородить реку. Бессмысленно. Хуже, чем бессмысленно, потому что Магистериум немедленно заменит Сиону другим волшебником, который не сможет работать так эффективно, как она, и будет перекачивать больше, чтобы добиться меньшего.

— И что это значит? — спросила она у ночи. — Я должна остаться здесь? В этой совершенно неприемлемой реальности, где все добро, которое я когда-либо делала, все добро, которое я когда-либо знала — это зло?

Она подняла взгляд к звездному мерцанию барьера, с которого, как говорили, Бог и все волшебники-основатели взирают на Тиран.

— Что же это за сделка? Что ты здесь сотворил? — Она наклонилась вперед, стиснув пальцы на раме окна, и ее лицо исказилось в рычании. — Как ты мог это сделать?

Потому что они знали. Черт бы их побрал, волшебники-основатели должны были точно знать, что они творили. Не могло быть, чтобы они открыли такую форму магии и не понимали, откуда берется энергия. А поколения благонамеренных волшебников шли по их стопам, веря в их доктрину, не ведая, что с гордостью мостят себе дорогу в Ад. По крайней мере, в Аду Сиона сможет найти основателей, схватить их за древние бороды и спросить — зачем?

Сиона наклонилась вперед, к проклятию, где Леон, Стравос и все ее герои, должно быть, уже ждали ее.

— Нет! — Руки рванули назад за ночную рубашку Сионы так сильно, что ее пальцы сорвались с подоконника, и она опрокинулась назад прямо в объятия Альбы.

— Сиона, не надо!

Сиона издала сдавленный звук, упав на пол с кузиной, обвившей ее руками. Она заерзала, но Альба всегда была сильнейшая из них двоих.

— Отпусти!

— Нет! — Альба только крепче прижала ее к себе, дрожащими руками. — Нет! Сиона, нет! Я не позволю!

— Ты не понимаешь.

— Знаю, милая. Я знаю, что не понимаю, что происходит у тебя в голове, и никогда не пойму, но ты должна остаться со мной! Моя дорогая, останься со мной!

— Ты не знаешь… — Сиона сотрясалась от эмоций. Остаться здесь? — Ты не знаешь, о чем просишь меня.

Если бы Альба знала хотя бы половину боли Сионы, она бы позволила ей прыгнуть. Не держала бы ее в этом мире, который так невыносим. Но руки Альбы только крепче сомкнулись. И выхода не было. Только крики Сионы, в то время как море крови накрывало ее с головой и пожирало без остатка.

ГЛАВА 12

СМЕРТЬ БОЖЕСТВЕННОГО

Томил представлял, как прыгает. Просто представлял. Сам поступок был бы слишком эгоистичен, чтобы его всерьез обдумывать. Но в такие ночи, как эта, он позволял себе вообразить свободу.

Сидя, прислонившись спиной к стальной цистерне, он свесил ноги с края, равнодушный к пятнадцатифутовой пустоте внизу, крыше и ко всем остальным этажам под ней. С тех пор как водонапорная башня на крыше его дома перестала работать, широкий обод вокруг основания резервуара стал для него удобным местом. В эти ночные часы, пока фабрика рядом с жилым комплексом еще не проснулась, башня дарила ему передышку — тишину в городе, который никогда черт возьми не затыкался.