Кровь над светлой гаванью - М. Л. Ванг

— Нет.

Калдоннэ не лгали детям и младшим. Хотя Маэва управлялась с правдой с большим изяществом, чем Томил. Неуклюже Карра придвинулась ближе, чтобы ее плечо коснулось его.

Она не умела справляться с эмоциями — ни со своими, ни с чужими. И в этом тоже была вина Томила. И Тирана, наверное. Квенская девочка не выживала в этом городе без множества слоев брони — да и с ними не всегда. Томил просто никогда не мог избавиться от ощущения, что настоящие родители Карры научили бы ее жить лучше. Они нашли бы способ сделать ее сильной, не сделав жестокой.

Он обнял племянницу и поцеловал ее в макушку.

— Я люблю тебя. — Он не говорил это достаточно часто. Калдонский язык был таким прекрасным. Жалко было бы, если бы такая музыка исчезла из мира. — Я тебя очень люблю.

— Боги! — Карра подняла взгляд, пораженная этой непривычной волной чувств. — Что с тобой сделали эти волшебники?

— Вот это, чертовски хороший вопрос.

— Этот козел Ренторн опять тебя тронул? — Карра схватила Томила за ворот жилета и резко дернула, будто ожидая увидеть порезы или осколки стекла.

— Нет, нет. — Он перехватил ее руку. — Дело не в нем.

— Тогда в чем?

— Карра, помнишь, как я всегда говорю тебе не доверять тиранийцам, какими бы сладкими словами они ни говорили?

— И я каждый раз спрашиваю, не считаешь ли ты меня дурой? Ну да, помню.

— Ну, вот… Я был дурак, — пробормотал Томил, глядя в темноту, не в силах встретиться взглядом с племянницей. — Я допустил ошибку. Нарушил собственное правило.

— Это из-за той дамочки, на которую ты работаешь, — в голосе Карры зазвучали насмешливые нотки, и она легонько подтолкнула его плечом. — Она тебе нравится, да?

— Это… неважно. Я ей доверился.

— Боги, дядя, ты серьезно! После всех тех лекций, что ты мне читал!

— Знаю. — Томил проглотил унижение, потому что он его заслужил за то, что так глубоко утонул в ее зеленых глазах. — Я потерял себя. И только сегодня понадобилось что-то ужасное, чтобы вернуть меня к реальности. Понимаешь, я всегда думал, что самое жестокое в Скверне — это ее бессмысленность. Мы с тобой остались одни, без своего народа, без причины. Наше племя исчезло просто так.

Карра отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Улыбка исчезла. Томил почти никогда не говорил о Переправе.

— При чем тут Скверна? — спросила она.

— При всем, — тихо сказал он. — Все это из-за Скверны. — Он вытянул руку, указывая на город внизу. — Все это — причина.

— Я не понимаю.

И Томил объяснил. Он рассказал Карре все, что узнал в лаборатории Сионы за день. Потому что она заслуживала знать. И, более эгоистично — потому что он не хотел оставаться с этим один.

В конце концов, вся его связь с бедной племянницей с самого начала была построена на эгоизме — начиная с того, как он ее воспитывал: яростно, вызывающе по-калдонски. Он твердил себе, что ее родители хотели бы, чтобы последняя из их рода помнила имена предков, чувствовала их отсутствие, пела их песни, говорила на их языке. В этом, возможно, была доля правды. Но настоящая причина была в том, что Томил не мог вынести мысли, что он станет последним из его народа.

Добрый опекун позволил бы Карре стать тиранийкой. Позволил бы ей закалывать волосы и щеголять в платьях, говорить без акцента, вырасти, чтобы стыдиться своего грубого дядюшки и его квенских замашек, которые не сотрут никакие годы. Но он воспитал ее калдонкой, а Калдоннэ не скрываются от правды. Так что он рассказал ей все, что узнал о Скверне, добавив этот вечер в длинный список ошибок, которые он причинил ей.

«Прости», — повторял он снова и снова, зная, что немногие калдонские боги заботятся о раскаянии за вред, который причинил человек.

«Прости», — потому что знал, как легко ярость в ее жилах может стать смертельным ядом.

«Прости», — потому что, рассказывать все это Карре было жестоко.

«Прости», — потому что, осознавая всю жестокость, он все равно был слишком эгоистичен чтобы вынести это в одиночку.

Может, именно в этом и была их с Сионой Фрейнан родственная струна. Без своих людей, которые с него спросили бы, Томил оказался эгоистичным существом. Это и была настоящая смерть его племени.

Калдоннские божества все были богами общины. Эйдра — Материнства, Сиэрнея — Очага, Меаррас — Охоты, Трин — Полей и Ненн — Рек. Эти боги были велики потому, что через все их притяжение и отталкивание, они оставляли в мире больше, чем брали. Калдоннэ были великим племенем, потому что жили по этим идеалам. Племя было личностью, а личность — племенем.

Но когда племени не осталось — остался только Томил, сваливающий свою боль на плечи дочери своей сестры. И в какой момент сохранение этой боли стало проявлением слабости? Гордыни? Томил использовал ее драгоценные воспоминания о родителях, исказил их, чтобы облегчить собственную душу, и в какой-то момент эта боль перевесила все, что было хорошего в Калдоннэ. В какой-то момент Томилу прийдется признать, что Тиран сожрал все их племя без остатка. Возможно, этот момент уже давно прошел, в ритме безжалостных шестеренок Тирана, а Томил просто был слишком измотан, чтобы заметить.

Было все еще темно, когда он закончил рассказывать ужасы и отвечать на вопросы племянницы. Но колокола с окружающих церквей возвестили о наступлении утра. Заводы, возвышавшиеся над Кварталом Квенов, просыпались, проводники лязгали, подготавливаясь к перекачке энергии для дневного производства. Карра ничего не сказала. Только плотно сжала губы в тонкую линию и кивнула. Затем она спустилась по лестнице на крышу и повернулась к ткацкой фабрике, нависавшей над их многоквартирным домом. Она встала прямо на край, когда фабрика озарилась чарами перекачки вместо утреннего света.

Если бы Томил стоял на том краю со знанием о Скверне, он бы не доверял своему равновесию, своему желанию жить. Но за дочь Арраса и Маэвы он не волновался. Она была создана из куда более прочного материала.

Ее плечи вздымались и опадали, дыхание становилось все более прерывистым, пока, наконец, огромный вдох не наполнило ее тело. И она закричала — волосы разметавшиеся, как дикое пламя, руки, откинутые назад, выгнутые пальцы, будто она собиралась вырвать сердце из самой сути этого мира. Этот крик резал кости, в нем звучали голоса тысяч потерянных Калдоннэ, но он длился всего секунду.

В следующий миг центральные проводники фабрики взвыли, оживая, и заглушили ее человеческий голос.

Карра не отступила перед шумом