Наше темное лето - Ханга Э. Павел

голова все еще не могла отпустить фотографию семьи, поэтому вместо того, чтобы пойти в гостиную посмотреть фильм, на чем настаивал Коннор в качестве терапевтической сессии, я пошла наверх. Я услышала шаги Томаса за спиной на лестнице и увидела, как он исчез за дверью своей комнаты, прежде чем я вставила ключ в свою, открыла ее и сделала то же самое. Мне не хотелось включать свет, потому что все, что я хотела, — это принять душ и лечь спать. Я пошла к кровати в темноте, наконец слишком уставшая, чтобы беспокоиться или бояться, и начала искать простыню для пижамы, когда почувствовала что-то теплое на ладонях. Я нахмурилась и снова потрогала это, а затем с криком отскочила назад. Я почувствовала не только тепло, но и что-то мокрое. Мокрое и твердое. Меня охватила паника. Руки чесались, когда я отступала к стене, ища локтем выключатель света. Сердце колотилось в груди, а я чувствовала, как жидкость стекает по моим рукам. От страха слезы навернулись на глаза, и я начала придумывать в голове разные сценарии того, что было на кровати. Что было на моих руках. Наконец я нашла выключатель и, затаив дыхание, нажала на него.

Из моего горла вырвался звук, когда мой взгляд остановился на красных пятнах на белых простынях. Кровь. Очень много крови. И перья. Зеленые перья, покрывающие белую простыню. Мои глаза расширились. Это было повторение истории с доктором Ватсоном и велосипедным колесом. У меня закружился живот, и я прикрыла рот рукой, чтобы не блевать, но забыла про кровь. Я почувствовала горячую жидкость на губах и попыталась ее стереть, но это только ухудшило ситуацию. Рядом со мной открылась дверь, и Томас ворвался в комнату с беспокойством в глазах.

— Что случилось, что... — он замолчал, когда заметил кровь на мне.

— Она не смывается. Она не смывается, — повторила я, задыхаясь.

Я чувствовала ее запах под носом, где она осталась от моих рук. Томас снял свою белую футболку и вытер мне рот. Я снова сглотнула и поняла, что все это время плакала.

— Все в порядке, детка, ты в порядке. — Он попытался вытереть кровь с моих рук, но они остались красными.

Красными. Красными. Красными.

Я покачала головой, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями, когда услышала приближающиеся шаги. Я широко раскрыла глаза, и Томас на мгновение посмотрел мне в лицо, прежде чем закрыть за нами дверь.

— Томас. — Коннор раздраженно постучал. — Ты звал, — добавил он, и Томас прислонился лбом к моему.

— Можно его впустить? — спросил он успокаивающим голосом, но я могла только кивнуть, зрение у меня помутилось.

— Ты можешь войти. Но ты, Миллер, останься снаружи.

Я выдохнула, и у меня снова закружился живот. Коннор проскользнул в комнату, и я сделала шаг назад, колени у меня дрожали.

— Что... — начал он, затем заметил мои заплаканные глаза, а потом кровь на моих руках. — Что, черт возьми, случилось, Кинсли? — Он взял мои мокрые руки. — Ты в порядке? Она в порядке?

Томас кивнул в сторону кровати, и я отвернулась к стене. Это не помогло. Я все еще видела перед глазами скрученное тело зеленого попугая на простынях и почувствовала, как рвота поднимается в горле.

— Что за херня. Это... — Краем глаза я видела, как Томас кивает, крепко обнимая меня. — А что это? — добавил Коннор.

— Черт. — Томас отпустил меня.

Я повернулась, чтобы посмотреть, на что они смотрят. В ушах зазвенело, когда в них прилила кровь. На моей кровати лежала мертвая птица. Я почувствовала, как кто-то схватил меня за подбородок, и следующее, что я увидела, были темные глаза Томаса, который держал мою голову на месте. Его губы шевелились, и я знала, что он говорит со мной, но я не слышала его. Я онемела. Мне казалось, что мое тело впадает в шок. Я пыталась дышать, но мои легкие казались слишком маленькими. Я видела, как Коннор что-то делает у кровати, но я отвернула глаза, чувствуя, что меня тошнит. Томас обнял меня и поднял на руки, вынося из комнаты. Я не могла пошевелиться; я даже не была уверена, что моргаю. Все, что я видела, — это искривленное тело Боба Марли на кровати, а затем моего детского волнистого попугая на бетоне. Оба были окружены окровавленными перьями и костями. Маленькими, сломанными костями.

Я услышала, как закрылась дверь, прямо перед тем, как мои ноги снова коснулись холодного пола. Я сделала дрожащий вдох, вдыхая аромат груди Томаса — сандаловое дерево, кедр и гель для душа — прежде чем открыть глаза. Его глаза тоже были прикованы ко мне, он изучал меня, откидывая прядь волос за мое ухо. У него были красивые глаза. Темные, они были такими темными, такими успокаивающими, что я обрела в них покой. Он подошел к ванне и открыл кран. Затем он направил меня к умывальнику и смыл с моей кожи остатки крови. Я смотрела с комком в горле, как красноватая вода исчезала в сливном отверстии.

— Могу я снять с тебя одежду? — Он повернул меня к себе и погладил по подбородку.

Я кивнула стеклянными глазами, и он снял с меня топ. Все внимание Томаса было сосредоточено на том, чтобы освободить меня от одежды, и я никогда не чувствовала себя более благодарной. Я даже не почувствовала холода, когда последний кусок ткани покинул мое тело и упал на пол. Томас развернул меня и помог сесть в ванну. Я подтянула ноги к груди и опустила голову на колени, пока теплая вода медленно наполняла пространство.

— Наклонись назад, — тихо сказал Томас, и я так и сделала.

Я просто сидела там, чувствуя себя грязной в чистой воде, пока Томас мочил мои волосы душем, когда я услышала душераздирающий вой, и рыдание вырвалось из моих губ.

— Все в порядке, — успокаивал меня Томас, массируя мне кожу головы, а я покачала головой. — Нет ничего плохого в том, чтобы плакать, Сэйдж, — добавил он, и я сжала губы в тонкую линию.

Плач Кевина наполнил дом, и я даже слышала утешительный голос Коннора.

— Я... — я попыталась что-то сказать, но слова покинули меня.

Я обняла ноги и опустила голову на колени. Томас вытащил руки из моих волос и сел на край ванны. Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня беспомощно, с болью в глазах, как будто пытался понять, как помочь, но не мог. Я тоже не могла.

— Ты так меня напугала, когда закричала, — сказал он хриплым голосом, проводя пальцами по моей щеке. — Я