Моя «сверхъестественная» жизнь - Джейн Шнайдер

На глазах у психиатра я порвала документ и со смехом посмотрела ему прямо в лицо:

— Что теперь скажите, доктор? Сможете ли вы меня теперь здесь удержать? Что-то мне подсказывает, что нет.

И с гордо поднятой головой я покинула ненавистного Доктора Зло, хлопнув за собой дверью, а потом не обращая внимания на крики медсестры и панику, которая началась в коридоре из-за моих воплей и грохота, я пустилась наутек, на свободу… На моем лице играла довольная улыбка, словно я была маленькой напроказившей девчонкой, которая пыталась скрыться от наказания.

Пробегая по коридору, а затем вниз по лестнице, я распахивала на себе легкий больничный халатик, под которым была моя любимая сиреневая пижама. «Мама… это она принесла ее мне», — промелькнуло в моей голове, и сил будто прибавилось. Я вспомнила случай из детства, когда мы с друзьями от нечего делать решили украсть у соседей морковку. Мы также неслись, не помня себя, по грядкам, убегая от хозяйки огорода. Это было забавно, глупо и отчаянно. Нам было лет пять или шесть. А, может, десять или двенадцать. Не столь важно.

Сейчас я ощущала нечто подобно. Я гордилась, как и тогда в детстве, тому, что оказалась вдруг такой дерзкой и смогла совершить «невыносимо опасный» поступок, но счастье переполняло меня вновь, счастье и осознание того, что свобода близка. Я, как маленькая птичка, летела к свету, к солнцу, и я была уверена на сто процентов, что оно не спалит мои слабые крылышки, а лишь напротив — придаст мне сил и уверенности, согреет меня и растопит мрак и холод, что давным-давно поселился в моем сердце.

Глава восемнадцатая. Настя

«Я никогда не оставлю тебя, слышишь? Джаред, милый, милый мой, что с тобой? Мне больно видеть тебя таким, любовь моя».

Кажется, сердце уже не бьется, с трудом поднимаю руку к лицу и пытаюсь поправить спутанные и влажные от пота волосы. Потом понимаю, что это слезы. Я не могу их остановить и, лежа на спине, постепенно начинаю осознавать происходящее.

Я снова здесь, в своей палате. Дверь клетки захлопнулась передо мной, но я успела краешком глаза выглянуть наружу и разглядеть лучики весеннего солнца, пробивавшегося сквозь верхушки деревьев. «Видимо, наша клиника где-то в лесу…» — последнее, что промелькнуло в моей голове, прежде чем на меня набросились санитары, и я снова очутилась в этих цепких паучьих лапах. Уже не помню, что они говорили мне, как вели наверх, как сделали укол, который вновь лишил меня способности нормально мыслить и превратил в овощ. Помню только свои крики и вопли, помню, что я сражалась до последнего за право вновь обрести свободу. Но все было напрасно — меня никто не слушал.

И вот теперь, как поверженный в битве зверь, я лежала прикованная к кровати в смирительной рубашке и пыталась осознать, где сон и где реальность.

— Они отнимают тебя у меня, Джей. Я больше не могу сражаться. Прости. Я такая слабая, я же говорила тебе.

Светлый образ возник из мрака. Он был таким же, как и в день нашего расставания, таким же красивым, но невероятно печальным. Даже несмотря на то, что на лице его была улыбка, глаза выдавали Джареда. Он сидел рядом и держал меня за руку, не произнося ни слова, лишь слезы блестели в его прекрасных каре-зеленых глазах.

— Нет, пожалуйста, не плачь. Зачем ты плачешь?

— Я не могу видеть тебя в таком состоянии, Викки. Я же говорил тебе, что ты справишься со всем, а ты не верила. Пожалуйста, поверь мне.

— Я верю тебе, Джаред, — еле слышно прошептала я.

Сил не оставалось больше ни на что, и я закрыла глаза, падая вновь в свою мрачную и темную бездну. А в голове крутилась только одна фраза: «Ты тоже должен верить в себя». Но я так ему ее и не сказала. Он сделал для меня так много, больше чем кто-либо за всю мою жизнь, он указал мне путь из мрака, а сам вошел в него и растворился там. И я ничего не знаю, совсем ничего не знаю о его судьбе. Тот человек, который спас меня, исчез навсегда.

— Ты должна справиться с этим, Вика… Ты должна жить.

Звучит другой голос, женский. Он зовет меня к свету, а я не понимаю, хочу ли выйти к нему или стоит остаться в небытие. Но он такой близкий, такой родной, так напоминает мне детство. И я уже чувствую этот запах, запах весеннего луга, солнца, ромашек и меда. Да-да, именно запах «солнышка». Так пахнет мама.

Она пришла. Она не могла меня бросить, только не она.

— Прости меня, — шепчут мои онемевшие губы. Воспаленные глаза с трудом могут различить черты ее лица, но я знаю точно — это она, моя мама.

— За что ты просишь прощения, дочка? Наконец-то ты пришла в себя.

— За все, — пытаюсь приподняться, но мои путы не позволяют. — За то, что заставила тебя страдать.

— Господи, перестань ты, главное — поправляйся.

Она тоже считает, что я больна? Она приняла эту версию с моей попыткой самоубийства и убийства мужа? У меня нет сил даже спорить с ней, мне так хорошо от того, что она рядом. Просто пусть будет рядом и никуда не уходит. Мне так спокойно. А она продолжает гладить мою руку и что-то нашептывать. Не все слова удается разобрать, потому что меня то и дело вырубает, сознание отключается.

— Я продала его, потому что так было нужно… Зато теперь можешь не переживать из-за кредитов… И не спорь со мной… Ты сможешь заняться тем, что ты так любишь, сможешь писать… Ты станешь великим писателем… уеду ненадолго в Москву… У нас все получится…

— Мама…

— Что? Что, Вика?

— Мама, я… люблю тебя… — только и смогла пробормотать я.

— Я тоже тебя люблю, — последнее, что я услышала, прежде чем окончательно отключиться.

* * *

— Здорово они тебя вчера скрутили.

Мои веки все еще были тяжелыми, но действие лекарств кажется спало, и я с удивлением обнаружила у своей постели темноволосую худощавую девушку в сиреневом халате и с яблоком в руках. Я даже поначалу удивилась ее сходству с моей «вымышленной» подругой Женькой. Но у незнакомки были длинные волосы, а черты лица такие милые, даже слишком милые, вызывали желание взять на ручки эту малышку и