Запахи и отвары. Дом на Медовой улице - Олария Скай

Маркен стоял у стола, как у баррикады: обе ладони упёрты в край, плечи жёсткие. Рядом — мой кувшин, ступки, сито. Чуть поодаль, у стены, — Адриан, привычная тень в чёрном. Между ними — настороженная тишина, которая пахла кислой усталостью и сдержанным недоверием.

— Госпожа София, — первым заговорил Маркен. Голос сухой, ровный. — Я здесь. Как вы и просили.

«Я тоже здесь» — хотела ответить я, но сдержалась.

— Благодарю, — сказала лишь. — Присутствие лекаря всегда кстати, когда речь о риске.

— То есть риск будет, — обронил он, не вопрос, констатация.

Я положила на стол мешочек с зимней травой, так, чтобы он увидел.

— Это — то, чем вы вчера… экспериментировали на себе? — спросил Маркен, и в слове «экспериментировали» промелькнуло что-то вроде профессиональной злости.

— Да, — честно ответила я. — Поллистика в паре.

— Позвольте, — тихо сказал он и протянул руку, развязал тесёмку осторожно, почти церемонно, вдохнул — и тут же отстранился, кашлянул.

— Холод… — выдохнул он, хмурясь. — Как лёд по носоглотке. И… ясность. Странная штука.

— Именно, — кивнула я. — Она работает по нижнему слою, где болезнь уже не столько горит, сколько держится за холод. У Рейнара этот слой вылез наружу. Его слышно.

— Наши травы так не ведут себя, — сухо сказал он. — Ни один настой не даёт такой резкости.

— Ваши — нет, — согласилась я. — Эта — не ваша. Но она работает. И, судя по тому, что я всё ещё стою и разговариваю, не убивает с первого вдоха.

Адриан тихо хмыкнул у стены, но молчал.

— Какова ваша задумка? — Маркен вернул мешочек на стол. — В чём… схема?

Мне понравилось это слово. Схема. Не чудо, не каприз, а план.

— Вчерашний отвар мы повторять не будем, — начала я, по привычке выстраивая всё вслух. — Сладость уже отступила, сырость сползла вниз. Искра держится. Нам нужно добраться до холодного слоя, не разрушив то, что выстроили раньше. Значит — только пар. Без глотка. Никаких ударных доз.

Я коснулась пальцами кувшина.

— База останется почти прежней: камник для глубины, немного зоряницы, чтобы не дать холоду забрать всё тепло, щепоть сребролиста — для чистоты и контроля. Медянку и горьколист трогать сегодня не будем. Они работают по сладости и густоте, а это сейчас не главный враг.

— И эта… зимняя трава? — уточнил Маркен.

— В конце, — ответила я. — После того как пар уже сложился. Как последняя нота. Меньше, чем вчера. Четверть листа. Не больше.

Маркен молча кивнул. Я увидела, как он стиснул зубы, но не возражал. Он был неглупым человеком: видел, что его арсенал упёрся в стену. А ещё он был замковым лекарем: не мог позволить себе тащить личную гордость выше шанса для своего больного.

— Я хочу быть рядом, когда вы будете подавать пар Рейнару, — сказал он. — И я возьму с собой отвар для снятия спазма, если вдруг дыхание… решит возмутиться.

— Отлично, — сказала я. — Мне нравится, когда у риска есть страховка.

— Чем я могу помочь? — спросил Адриан.

Я посмотрела на него. Вчерашняя проба зимней травы всё ещё лежала под рёбрами, и я знала: в какой-то момент меня может пошатнуть.

— Будь рядом со мной, — сказала я. — Если я пошатнусь — удержи. Это всё.

Маркен хмыкнул:

— Именно, — кивнула я.

На мгновение между нами пробежало что-то похожее на союз. Непривычный, но нужный.

— Договорились, — сказал Маркен.

Вода задышала быстро — печь держала жар ровно, как опытный помощник. Я бросила в кувшин камник, подождала, пока металлическая прохлада поднимется вверх, сменив сырую тяжесть на чистый холод. Затем — зоряница, щепотка солнечного тепла, чтобы у холода был, за что зацепиться, кроме груди. Последней пошла сребролист — настолько мало, что его почти не было видно, только запах слегка звякнул, как тонкий серебряный колокольчик.

— Теперь… — я посмотрела на мешочек с зимней травой, и пальцы чуть сжались. — Теперь она.

Я отщипнула от листа крошечный уголок — меньше ногтя мизинца — и разломила ещё пополам. Пальцы тут же обожгло холодом. Тонкая оболочка инея пробежала по коже.

— София, — негромко сказал Адриан.

— Вижу, — ответила я. — Всё под счётом.

Бросила крошку в кувшин.

Пар изменился сразу. Не взорвался, не рванул — просто стал прозрачнее. Любой другой нос, наверное, счёл бы, что его стало меньше. Но я слышала, как под знакомыми нотами раскрылась новая — звенящий мороз, сквозящий через всё.

Я наклонилась, вдохнула раз, только кончиком дыхания.

Да, она здесь. Но не так яростно, как вчера. Слой за слоем.

— Пора, — сказала я. — Пока пар держится.

Служанка подала заранее приготовленный плотный лён. Мы укутали кувшин, оставив только горлышко свободным, чтобы не растрачивать драгоценную ноту по дороге. В коридоре воздух казался грубым, почти грязным по сравнению с тем, что ждал нас внутри.

В комнате Рейнара было темнее, чем вчера. Окно ещё не открывали, печь горела вполсилы. Графини не было, и я почувствовала слабое облегчение: одно дело — держать на себе её точный взвешивающий взгляд, другое — концентрацию, к которой я сейчас шла.

Глава 29. Трещина во льду.

Рейнар лежал так же, только губы стали чуть менее сухими, а кожа на шее — бледнее, без фиолетового отлива.

— Окно по сигналу, — тихо сказала я служанке. — На «сейчас» — настежь. На «хватит» — закрыть и подбросить в печь.

Маркен занял место у изголовья, чуть сбоку, чтобы видеть лицо и шею. От него пахло меньше ночной травой, больше мылом и усталостью.

Я поставила кувшин рядом с кроватью и накрыла горлышко чистой тканью, делая подобие шатра. Пар начал собираться под ним, прозрачно колыхаясь.

— Готовы? — спросила я.

Я подняла край ткани, подвинула кувшин ближе к лицу Рейнара — не так близко, чтобы обжечь, но