Терновый венец для риага - Юлия Арниева

жару, с отравленной стрелой в плече, он продолжал вести бой, который уже закончился, и от этого, от того, как хрипло и отчаянно звучал его голос в пустой комнате, у меня перехватило горло.

— Тихо, — прошептала я, опустившись на край кровати и положив ладонь ему на лоб, мокрый, горячий, обжигающий. — Тихо, Коннол. Фланг держим. Проход закрыт. Все на месте.

Он дёрнулся, попытался сесть, и в глазах его мелькнуло что-то осмысленное, злое.

— На стену... мне надо на стену...

— Лежи, — я надавила ему на здоровое плечо, удерживая, и он оказался слабее, чем я ожидала, жар выжирал его силы, как огонь выжирает сухое дерево. — Лежи, слышишь? Я на стене. Финтан на стене. Все на месте.

Он обмяк, откинувшись на подушку, и глаза его снова затуманились, уплывая в бред, и рука, та самая, левая, здоровая, нашарила мою и сжала, крепко, до боли, до хруста в пальцах, и не отпускала.

— Киара, — просипел он, и в голосе его, прорвавшемся сквозь бредовую муть, было столько отчаянной ясности, что у меня сжалось сердце. — Не уходи.

— Никуда, — соврала я, потому что мне нужно было на стену, нужно было вниз, к людям, к оружию, к Финтану, который ждал приказов, но пальцы его сжимали мою руку так, будто я была якорем, удерживающим его на этом берегу, и я не могла, не могла отнять руку, не сейчас.

Сидела рядом, пока он не заснул, тяжёлым, мутным сном, в котором продолжал бормотать приказы и звать людей по именам, и меняла ему повязку, осторожно разматывая пропитанный сукровицей лён и накладывая свежую припарку, от которой тянуло горькой полынью, и вытирала пот с его лба куском мокрой ткани, и руки мои, которые днём командовали лучниками и швыряли камни, сейчас дрожали.

Утром пришёл гонец Торгила.

Я увидела его со стены: одинокий всадник, выехавший из лагеря на холме, с белой тряпкой на копье. Он подъехал к воротам на расстояние окрика и прокричал, задрав голову:

— Торгил, вождь северных земель, предлагает хозяевам башни сдаться! Откройте ворота, сложите оружие, и он обещает сохранить жизни всем, кто внутри! Это последнее предложение!

Я стояла на надвратной башенке, там, где вчера стоял Коннол, и ветер трепал мои короткие волосы, а люди на стенах смотрели на меня, все, свои и чужие, и ждали ответа.

— Передай Торгилу, — проговорила я, и голос мой, охрипший от крика и бессонницы, разнёсся над двором и за его пределами, — что в этой башне нет хозяев, которые сдаются. Передай ему, что ров, в который он вчера загнал своих людей, мы вырыли специально для него, и «щель» в стене, куда он сунул таран, была ловушкой, и если он такой умный, пусть спросит себя: а какие ещё сюрпризы его ждут за нашими стенами? — Я помолчала и добавила: — И передай ему, что его шпион Дайре шлёт привет и просит побольше каши, а то в нашем погребе кормят скудно.

На стенах засмеялись. Сначала кто-то фыркнул, потом хохотнул Кормак, потом Лоркан, потом деревенские, и смех покатился по стенам, негромкий, злой, отчаянный смех людей, которым нечего терять, и этот смех, рождённый из страха и упрямства, был лучшим ответом, чем любые слова.

Гонец побледнел, развернул коня и ускакал обратно на холм.

День прошёл в ожидании. Торгил не атаковал. Стоял на холме, смотрел на нас, и мы смотрели на него, и между нами лежало поле, усеянное телами вчерашнего штурма, и вороны, чёрные, жирные, деловитые, уже кружили над ними, снижаясь всё ниже. Он ждал. Ждал, пока голод и яд сделают своё дело, ждал, пока мы ослабнем, пока закончатся стрелы и камни, пока раненые станут мёртвыми, а живые потеряют волю.

Ночью я снова сидела у кровати Коннола. Жар не спадал, прожилки от раны расползлись до локтя, и Бриана, сменив припарку, молча вышла, сутулясь сильнее обычного. Я держала его руку, горячую, влажную, и смотрела на его лицо, осунувшееся, с заострившимися скулами и запавшими глазами, и думала о том, что если он умрёт, я не знаю, как буду жить дальше, и эта мысль, простая и страшная, была первой, в которой я призналась себе без оговорок и без щита.

— Не смей, — прошептала я, сжимая его пальцы. — Слышишь, Коннол? Не смей. Ты обещал вернуться. Ты обещал.

Он не ответил. Дышал тяжело, хрипло, со свистом, и пот катился по его вискам, и я вытирала его, и поила водой из кружки, осторожно приподнимая ему голову, и меняла повязки, и подбрасывала дрова в камин, и возвращалась, и снова брала его руку, и так до рассвета.

Глава 33

Серый свет рассвета едва коснулся верхушек деревьев, когда тишину вспорол далёкий, утробный рёв боевого рога. Я вздрогнула и выронила кружку с остывшим отваром, которую Мойра сунула мне час назад и которую я так и не допила. Кружка покатилась по камню стены, расплёскивая бурую жижу, и я, выругавшись сквозь зубы, метнулась к бойнице.

В лагере Торгила на холме зашевелились ещё в темноте, я видела мечущиеся факелы и слышала далёкие окрики, и по этой суете, целенаправленной, деловитой, поняла: он готовит новый штурм. Решил додавить. Решил, что вчерашние потери, яд в крови нашего командира и наши жалкие стрелы дают ему достаточно перевеса.

— Строятся, — подтвердил Финтан, прищурившись. Повязка на его голове пропиталась бурым и съехала на ухо. — Пехота впереди, конница на флангах. Идут всем, что осталось.

— Сколько?

— Полторы-две сотни. Вчера мы положили не меньше пятидесяти, но он, скорее всего, подтянул резерв из обоза, вооружил обозников.

Я оглянулась на наших. На стенах стояли те, кто ещё мог стоять: тридцать с лишним человек, половина перевязанных, прихрамывающих. Деревенские женщины уже таскали наверх камни и котлы с кипятком, молча, сосредоточенно, без вчерашних причитаний. За ночь они перегорели, перебоялись, и то, что осталось, было уже холодной, тупой решимостью людей, загнанных в угол.

Кормак и Лоркан стояли в «горле» у ворот, плечом к плечу, и Кормак что-то бурчал, поправляя перевязь меча, а Лоркан молча кивал, и оба они, рыжий наёмник с рассечённой скулой и бывший раб с вывихнутой рукой, выглядели так, будто родились в одном доме и всю жизнь дрались бок о бок.

Рог взревел снова. Строй на холме качнулся и двинулся вниз, набирая скорость, и в утреннем свете блеснули шлемы и наконечники